Вересаев В.В. – Записки врача


   В книгах не было указания на возможность подобного "осложнения" при
тифе; но разве книги могут предвидеть все мелочи? Я был в отчаянии: я так
глуп и несообразителен, что не гожусь во врачи; я только способен
действовать по-фельдшерски, по готовому шаблону. Теперь мне смешно вспомнить
об этом отчаянии студентам очень много твердят о необходимости
индивидуализировать каждый случай, но умение индивидуализировать достигается
только опытом.
С каждым днем моей практики передо мною все настойчивее вставал вопрос:
по какому-то невероятному недоразумению я стал обладателем врачебного
диплома, - имею ли я на этом основании право считать себя врачом? И жизнь с
каждым разом все убедительнее отвечала мне - нет, не имею!
Наконец произошел один случай. И теперь еще, когда я вспоминаю о нем,
мною овладевают тоска и ужас. Но рассказывать, так уже все рассказывать.
На самом краю города, в убогой лачуге, жила вдова-прачка с тремя
детьми. Двое из них умерли от скарлатины в больнице, вскоре после их смерти
заболел и последний - худой, некрасивый мальчик лет восьми. Мать ни за что
не хотела отвезти его также в больницу и решила лечить дома. Она обратилась
ко мне. У мальчика была скарлатина в очень тяжелой форме; он бредил и
метался, температура была 41№, пульс почти не прощупывался. Осмотрев
больного, я сказал матери, что навряд ли и он выживет. Прачка упала передо
мною на колени.
- Батюшка, спасите его!.. Последний он у меня остался. Растила его,
кормильца на старость... Сколько могу, заплачу вам, век на вас даром стирать
буду!
Жизнь мальчика около недели висела на волоске. Наконец температура
понемногу опустилась, сыпь побледнела, больной начал приходить в себя.
Явилась надежда на благоприятный исход. Мне дорог стал этот чахлый,
некрасивый мальчик с лупившейся на лице кожей и апатичным взглядом.
Счастливая мать восторженно благодарила меня.
Спустя несколько дней у больного снова появилась лихорадка, а правые
подчелюстные железы опухли и стали болезненны. Опухоль с каждым днем
увеличивалась. Само по себе это не представляло большой опасности в худшем
случае железы нагноились бы и образовался бы нарыв. Но для меня такое
осложнение было крайне неприятно. Если образуется нарыв, то его нужно будет
прорезать; разрез придется делать на шее, в которой находится такая масса
артерий и вен. Что, если я порежу какой-нибудь крупный сосуд, - сумею ли я
справиться с кровотечением? Я до сих пор еще ни разу не касался ножом живого
тела, видеть - я видел все самые сложные и трудные операции, но теперь,
предоставленный самому себе, боялся прорезать простои нарыв.
В начальной стадии воспаления желез очень хорошо действуют втирания
серой ртутной мази, примененные вовремя, эти втирания нередко обрывают
воспаление, не доводя его до нагноения. Я решил втереть моему больному серую
мазь. Опухоль была очень болезненна, и поэтому на первый раз я втер мазь не
сильно. На следующий день мальчик глядел бодрее, перестал ныть, температура
понизилась; он улыбался и просил есть. Железы были значительно менее
болезненны. Я вторично втер в опухоль мазь, на этот раз сильнее. Мать почти
молилась на меня и горько жалела, что не позвала меня к двум умершим детям:
тогда бы и те остались живы.
Когда я назавтра пришел к больному, я нашел в его состоянии резкую
перемену. Мальчик лежал на спине, поворотив голову набок, и непрерывно
стонал: в правой надключичной ямке, ниже первоначальной опухоли, краснела
большая новая опухоль. Я побледнел и с бьющимся сердцем стал исследовать
больного. Температура была 39,5; правый локтевой сустав распух и был так
болезнен, что до руки нельзя было дотронуться. Мать, хотя сильно
обеспокоенная, с доверием и надеждою следила за мною. Я вышел как убитый;
дело было ясно: своими втираниями я разогнал из железы гной по всему телу, и
у мальчика начиналось общее гноекровие, от которого спасения нет.
Весь день я в тупом оцепенении пробродил по улицам; я ни о чем не думал
и только весь был охвачен ужасом и отчаянием. Иногда в сознании вдруг ярко
вставала мысль: "да ведь я убил человека!". И тут нельзя было ничем обмануть
себя; дело не было бы яснее, если бы я прямо перерезал мальчику горло.
Больной прожил еще полторы недели; каждый день у него появлялись все
новые и новые нарывы - в суставах, в печени, в почках... Мучился он
безмерно, и единственное, что оставалось делать, это впрыскивать ему морфий.
Я посещал больного по нескольку раз в день. При входе меня встречали
страдальческие глаза ребенка на его осунувшемся, потемневшем лице; стиснув
зубы, он все время слабо и протяжно стонал. Мать уже знала, что надежды нет.
Наконец однажды, - это было под вечер, - войдя в лачугу прачки, я
увидел своего пациента на столе. Все кончилось... С острым и мучительным
любопытством я подошел к трупу. Заходящее солнце освещало восковое исхудалое
лицо мальчика; он лежал, наморщив брови, как будто скорбно думая о чем-то, -
а я, его убийца, смотрел на него. Осиротевшая мать рыдала в углу. По голым
стенам лачуги висела пыльная паутина, от грязного земляного пола несло
сыростью, было холодно-холодно и пусто. Рыдания сдавили мне горло. Я подошел
к матери и стал ее утешать.
Через полчаса я собрался уходить. Прачка вдруг засуетилась, торопливо
полезла в сундук и протянула мне засаленную трехрублевку.
- Примите, батюшка... за труды... - сказала она. - Уж как вы старались,
спаси вас царица небесная!
Я отказался. Мы стояли с нею в полутемных сенцах.
- Не судил, видно, бог! - проговорил я, стараясь не смотреть в глаза
прачки.
- Его святая воля... Он лучше знает, - ответила прачка, и губы ее снова
запрыгали от рыданий. - Батюшка мой, спасибо тебе, что жалел мальчика!..
И она, плача, упала передо мною на колени и старалась поцеловать мне
руку, благодаря меня за мою ласковость и доброту...

Нет! Все бросить, от всего отказаться и ехать в Петербург учиться, хотя
бы там пришлось умереть с голоду.


    V



Приехав в Петербург, я записался на курсы в Еленинском клиническом
институте: этот институт основан специально для желающих усовершенствоваться
врачей. Но, походив туда некоторое время, я убедился, что курсы эти немного
дадут мне; дело велось там совсем так же, как в университете: мы опять
смотрели, смотрели - и только; а смотрел я уж и без того достаточно. Эти
курсы очень полезны для врачей, уже практиковавших, у которых в их практике
назрело много вопросов, требующих разрешения; для нас же, начинающих, они
имеют мало значения; главное, что нам нужно, - это больницы, в которых бы мы
могли работать под контролем опытных руководителей.
Я стал искать себе места хотя бы за самое ничтожное вознаграждение,
чтоб только можно было быть сытым и не ночевать на улице; средств у меня не
было никаких. Я исходил все больницы, был у всех главных врачей; они
выслушивали меня с холодно-любезным, скучающим видом и отвечали, что мест
нет и что вообще я напрасно думаю, будто можно где-нибудь попасть в больницу
сразу на платное место. Вскоре я и сам убедился, как наивны были такие
мечты. В каждой больнице работают даром десятки врачей; те из них, которые
хотят получать нищенское содержание штатного ординатора, должны дожидаться
этого по пяти, по десяти лет; большинство же на это вовсе и не рассчитывает,
а работает только для приобретения того, что им должна была дать, но не дала
школа.
Я махнул рукою на надежду пристроиться и определился в больницу
"сверхштатным". Нуждаться приходилось сильно; по вечерам я подстригал
"бахромки" на своих брюках и зашивал черными нитками расползавшиеся
штиблеты; прописывая больным порции, я с завистью перечитывал их, потому что
сам питался чайною колбасою. В это крутое для меня время я испытал и понял
явление, казавшееся мне прежде совершенно непонятным, - как можно
пьянствовать с голоду. Теперь, когда я проходил мимо трактира, меня так и
тянуло в него: мне казалось высшим блаженством подойти к ярко освещенной
стойке, уставленной вкусными закусками, и выпить рюмку-другую водки;
странно, что меня, полуголодного и вовсе не алкоголика, главным образом
привлекала именно водка, а не закуски. Когда у меня заводился в кармане
рубль, я не мог побороть искушения и напивался пьяным. Ни до этого времени,
ни после, когда я питался как следует, водка совершенно не тянула меня к
себе.
Работать в больнице приходилось много. При этом я видел, что труд мой
прямо нужен больнице и что любезность, с которою мне "позволяли" в ней
работать, была любезностью предпринимателя, "дающего хлеб" своим рабочим;
разница была только та, что за мою работу мне платили не хлебом, а одним
лишь позволением работать. Когда, усталый и разбитый, я возвращался домой
после бессонного дежурства и ломал себе голову, чего бы попитательнее купить
себе на восемь копеек для обеда, меня охватывали злоба и отчаяние: неужели
за весь свой труд я не имею права быть хоть сытым?
И я начинал жалеть, что бросил свою практику и приехал в Петербург
Бильрот говорит: "Только врач, не имеющий ни капли совести, может позволить
себе самостоятельно пользоваться теми правами, которые ему дает его диплом".
А кто в этом виноват? Не мы! Сами устраивают так, что нам нет другого
выхода, - пускай сами же и платятся!..
Кроме своей больницы, я продолжал посещать некоторые курсы в.
Клиническом институте, а также работал и в других больницах. И везде я
воочию убеждался, как мало значения придают в медицинском мире нашему
врачебному диплому "со всеми правами и преимуществами, сопряженными по
закону с этим званием". У нас в больнице долгое время каждое мое назначение,
каждый диагноз строго контролировались старшим ординатором; где я ни
работал, меня допускали к лечению больных, а тем более к операциям, лишь
убедившись на деле, а не на основании моего диплома, что я способен
действовать самостоятельно. В Надеждинском родовспомогательном заведении
врач, желающий научиться акушерству, в течение первых трех месяцев имеет
право только исследовать рожениц и смотреть на операции: по истечении -трех
месяцев он сдает colloquium (собеседование - ред.), и лишь после этого его
допускают к операциям под руководством старшего дежурного ассистента. Может
ли пренебрежение к нашим "правам" идти дальше? Диплом признает меня
полноправным врачом, закон, под угрозою сурового наказания, обязывает меня
являться по вызову акушерки на трудные роды, а здесь мне не позволяют
провести самостоятельно даже самых легких родов, и поступают, разумеется,
вполне основательно.
"Я требую, - писал в 1874 году известный немецкий хирург Лангенбек, -
чтобы всякий врач, призванный на поле сражения, обладал оперативною техникою
настолько же в совершенстве, насколько боевые солдаты владеют военным
оружием"... Кому, действительно, может прийти в голову послать в битву
солдат, которые никогда не держали в руках ружья, а только видели, как
стреляют другие? А между тем врачи повсюду идут не только на поле сражения,
а и вообще в жизнь неловкими рекрутами, не знающими, как взяться за оружие.
Медицинская печать всех стран истощается в усилиях добиться устранения
этой вопиющей несообразности, но все ее усилия остаются тщетными. Почему? Я
решительно не в состоянии объяснить этого. Кому невыгодно понять
необходимость практической подготовленности врача? Не обществу, конечно, -
но ведь и не самим же врачам, которые все время не устают твердить этому
обществу: "ведь мы учимся на вас, мы приобретаем опытность ценою вашей жизни
и здоровья!.."


    VI



Я усердно работал в нашей больнице и, руководимый старшими
товарищами-врачами, понемногу приобретал опытность.
Поскольку в этом отношении дело касалось разного рода назначений, то
все шло легко и просто: я делал назначения, и, если они оказывались
неразумными, старший товарищ указывал мне на это, и я исправлял свои ошибки.
Совсем иначе обстояло дело там, где приходилось усваивать известные
технические, оперативные приемы. Одних указаний здесь мало; как бы мой
руководитель ни был опытен, но главное все-таки я должен приобрести сам;
оперировать твердо и уверенно может только тот, кто имеет навык, а как
получить этот навык, если предварительно не оперировать, - хотя бы рукою
нетвердою и неуверенною?
В середине восьмидесятых годов американец О'Двайер изобрел новый способ
лечения угрожающих сужений гортани у детей, преимущественно при крупе.
Раньше при таких сужениях прибегали к трахеотомии: больному вскрывали
спереди дыхательное горло и в разрез вставляли трубку. Вместо этой кровавой
операции, страшной для близких больного, требующей хлороформа и
ассистирования нескольких врачей, О'Двайер предложил свой способ, который
заключается в следующем: оператор вводит в рот ребенка левый указательный
палец и захватывает им надгортанный хрящ, а правою рукою посредством особого
инструмента вводит по этому пальцу в гортань ребенка металлическую трубочку
с утолщенной головкой. Трубка оставляется в гортани, утолщенная головка ее,
лежащая на гортанных связках, мешает трубке проскользнуть в дыхательное
горло; когда надобность минует, трубка извлекается из гортани. Операция эта,
которая называется интубацией, часто достигает удивительных результатов и
моментально устраняет удушье. В настоящее время она все больше вытесняет при
дифтерите трахеотомию, которая остается только для тех, сравнительно редких
случаев, где интубация не помогает.
Операция эта достигает удивительных результатов, проста и
безболезненна, но... лишь в том случае, если производится опытной рукой.
Нужен большой навык, чтоб легко и без зацепки ввести трубочку в больную
гортань кричащего и испуганного ребенка.
В дифтеритном отделении я работал под руководством товарища по фамилии
Стратонов. Я не один десяток раз присутствовал при том, как он делал
интубацию, не один десяток раз сам проделывал ее на фантоме и на трупе.
Наконец Стратонов предоставил мне сделать операцию на живом ребенке. Это был
мальчуган лет трех, с пухлыми щеками и славными синими глазенками. Он дышал
тяжело и хрипло, порывисто метаясь по постели, с бледно-синеватым лицом, с
вытягивающимися межреберьями. Его перенесли в операционную, положили на
кушетку и забинтовали руки. Стратонов вставил ему в рот расширитель; сестра
милосердия держала мальчику голову. Я стал вводить инструмент. Маленькая,
мягкая гортань ребенка билась и прыгала под моим пальцем, и я никак не мог в
ней ориентироваться. Наконец мне показалось, что я нащупал вход в гортань; я
начал вводить трубку, но она уперлась концом во что-то и не шла дальше. Я
надавил сильнее, но трубка не шла.
- Да не нажимайте, силою вы тут ничего не сделаете, - заметил
Стратонов. - Поднимайте рукоятку кверху и вводите совершенно без всякого
насилия.
Я вытащил интубатор и стал вводить его снова; долго тыкал я концом
трубки в гортань; наконец трубка вошла, и я извлек проводник. Ребенок,
задыхающийся, измученный, тотчас же выплюнул трубку вместе с кровавою
слюною.
- Вы в пищевод трубку ввели, а не в гортань, - сказал Стратонов. -
Нащупайте предварительно надгортанник и сильно отдавите его вперед,
фиксируйте его таким образом и вводите трубку во время вдоха Главное же -
никакого насилия!
Красный и потный, я передохнул и снова приступил к операции, стараясь
не смотреть на выпученные, страдающие глаза ребенка. Гортань его опухла, и
теперь было еще труднее ориентироваться. Конец трубки все упирался во
что-то, и я никак не мог побороть себя, чтоб не попытаться преодолеть
препятствия силою.
- Нет, не могу! - наконец объявил я, нахмурившись, и вынул проводник.
Стратонов взял интубатор и быстро ввел его в рот ребенка; мальчик
забился, вытаращил глаза, дыхание его на секунду остановилось; Стратонов
нажал винтик и ловко вытащил проводник. Послышался характерный дующий шум
дыхания через трубку: ребенок закашлял, стараясь выхаркнуть трубку.
- Нет, разбойник, не выкашляешь! - усмехнулся Стратонов, трепля его по
щеке.
Через пять минут мальчик спокойно спал, дыша ровно и свободно.
Началось тяжелое время. Научиться интубировать было необходимо; между
тем все указания и объяснения нисколько мне не помогали, а мои
предшествовавшие упражнения на фантоме и трупе оказывались очень мало
приложимыми. Только недели через полторы мне в первый раз удалось, наконец,
ввести трубку в гортань. Но еще долго и после этого, приступая к интубации,
я далеко не был уверен, удастся ли она мне. Иногда случалось, что, истерзав
ребенка и истерзавшись сам, я должен был посылать за ассистентом, который и
вставлял трубку.
Все это страшно тяжело, но как же иначе быть? Операция так полезна, так
наглядно спасает жизнь. Это особенно ясно я чувствую теперь, когда все
тяжелое осталось назади и когда я возьмусь интубировать при каких угодно
условиях. Недавно ночью, на дежурстве, мне пришлось делать интубацию
пятилетней девочке; накануне ей уже была вставлена трубочка, но через сутки
она выкашляла ее. Больную внесли в операционную; я стал приготовлять
инструменты. Девочка сидела на коленях у сиделки - бледная, с капельками
пота на лбу, с выражением той страшной тоски, какая бывает только у
задыхающихся людей. При виде инструментов ее помутневшие глаза слабо
блеснули; она сама раскрыла рот и сидела так, с робкой, ожидающей надеждой
следя за мною. У меня сладко сжалось сердце. Быстро и легко, сам наслаждаясь
своею ловкостью, я ввел ей в гортань трубку.
Девочка поднялась на кушетке и села, жадно, всею грудью вдыхая воздух;
щеки ее порозовели, глазенки счастливо блестели.
- Что, легко дышать теперь? - спросил я. Она молча кивнула головою.
- Ну, благодари доктора, скажи: "спасибо!" - улыбнулась сестра
милосердия, наклоняя ее голову.
- Спа-си-бо! - прошептала девочка, с тихой лаской глядя на меня из-под
поднятых бровей.
Я воротился в дежурную, лег спать, но заснуть долго не мог: я,
улыбаясь, смотрел в темноту, и передо мною вставало счастливое детское
личико, и слышался слабый шепот: "спа-си-бо!..".
Да, такие минуты смягчают воспоминание о пройденном пути и до некоторой
степени примиряют с ним; иначе нельзя, а не было бы первого, не было бы и
второго. Но все-таки те-то, первые, - что им до чужого благополучия,
купленного ценою их собственных мук? А сколько таких мук, сколько
загубленных жизней лежит на пути каждого врача! "Наши успехи идут через горы
трупов", - с грустью сознается Бильрот в одном частном письме.
Мне особенно ярко вспоминается моя первая трахеотомия; это воспоминание
кошмаром будет стоять передо мною всю жизнь... Я много раз ассистировал при
трахеотомиях товарищам, много раз сам проделал операцию на трупе. Наконец
однажды мне предоставили сделать ее на живой девочке, которой интубация
перестала помогать. Один врач хлороформировал больную. Другой - Стратонов,
ассистировал мне, каждую минуту готовый прийти на помощь.
С первым же разрезом, который я провел по белому, пухлому горлу
девочки, я почувствовал, что не в силах подавить охватившего меня волнения;
руки мои слегка дрожали.
- Не волнуйтесь, все идет хорошо, - спокойно говорил Стратонов,
осторожно захватывая окровавленную фасцию своим пинцетом рядом с моим. -
Крючки! Вот она, щитовидная железа, отделите фасцию! Тупым путем идите! Так,
хорошо!..
Я наконец добрался зондом до трахеи, торопливо разрывая им рыхлую
клетчатку и отстраняя черные, набухшие вены.
- Осторожнее, не нажимайте так, - сказал Стратонов. - Ведь этак вы все
кольца трахеи поломаете! Не спешите!
Гладкие, хрящеватые кольца трахеи ровно двигались под моим пальцем
вместе с дыханием девочки; я фиксировал трахею крючком и сделал в ней
разрез; из разреза слабо засвистел воздух.
- Расширитель!
Я ввел в разрез расширитель. Слава богу, сейчас конец! Но из-под
расширителя не было слышно того характерного шипящего шума, который говорит
о свободном выходе воздуха из трахеи.
- Вы мимо ввели расширитель, в средостение! - вдруг нервно крикнул
Стратонов.
Я вытащил расширитель и дрожащими от волнения руками ввел его вторично,
но опять не туда. Я все больше терялся. Глубокая воронка раны то и дело
заливалась кровью, которую сестра милосердия быстро вытирала ватным шариком;
на дне воронки кровь пенилась от воздуха, выходившего из разрезанной трахеи;
сама рана была безобразная и неровная, внизу ее зиял ход, проложенный моим
расширителем. Сестра милосердия стояла с страдающим лицом, прикусив губу;
сиделка, державшая ноги девочки, низко опустила голову, чтоб не видеть...
Стратонов взял у меня расширитель и стал вводить его сам. Но он долго
не мог найти разреза. С большим трудом ему, наконец, удалось ввести
расширитель; раз дался шипящий шум, из трахеи с кашлем полетели брызги
кровавой слизи. Стратонов ввел канюлю, наклонился и стал трубочкой
высасывать из трахеи кровь.
- Коллега, ведь это нечего же объяснять, это само собою понятно, -
сказал он по окончании операции, - разрез нужно делать в самой середине
трахеи, а вы каким-то образом ухитрились сделать его сбоку; и зачем вы
сделали такой большой разрез?
"Зачем"! На трупе у меня и разрезы были нужной длины, и лежали они
точно в середине трахеи...
У оперированной образовался дифтерит раны. Повязку приходилось менять
два раза в день, температура все время была около сорока. В громадной
гноящейся воронке раны трубка не могла держаться плотно; приходилось туго
тампонировать вокруг нее марлею, и тем не менее трубка держалась плохо.
Перевязки делал Стратонов.
Однажды, раскрыв рану, мы увидели, что часть трахеи омертвела. Это еще
больше осложнило дело. Лишенная опоры трубочка теперь, при введении в
разрез, упиралась просветом в переднюю стенку трахеи, и девочка начинала
задыхаться. Стратонов установил трубочку как следует и стал тщательно
обкладывать ее ватой и марлей. Девочка лежала, выкатив страдающие глаза,
отчаянно топоча ножками и стараясь вырваться из рук державшей ее сиделки;
лицо ее косилось от плача, но плача не было слышно: у трахеотомированных
воздух идет из легких в трубку, минуя голосовую щель, и они не могут издать
ни звука. Перевязка была очень болезненна, но сердце у девочки работало
слишком плохо, чтобы ее можно было хлороформировать.
Наконец Стратонов наложил повязку; девочка села, Стратонов испытующе
взглянул на нее.
- Дышит все-таки скверно! - сказал он, нахмурившись, и снова стал
поправлять трубочку.
Лицо девочки перестало морщиться; она сидела спокойно и, словно
задумавшись, неподвижно смотрела вдаль поверх наших голов. Вдруг послышался
какой-то странный, слабый, прерывистый треск... Крепко стиснув челюсти,
девочка скрипела зубами.
- Ну, Нюша, потерпи немножко, - сейчас не будет больно! - страдающим
голосом произнес Стратонов, нежно гладя ее по щеке.
Девочка широко открытыми, неподвижными глазами смотрела в дверь и
продолжала быстро скрипеть зубами; у нее все во рту трещало, как будто она
торопливо разгрызала карамель; это был ужасный звук; мне казалось, что она в
крошки разгрызла свои собственные зубы и рот ее полон кашицы из
раздробленных зубов.
Через три дня больная умерла. Я дал себе слово никогда больше не делать
трахеотомий.
Но чего же я этим достиг? Товарищи, начавшие работать одновременно со
мною, но менее мягкосердечные, могут теперь спасти человеку жизнь там, где я
стою, беспомощно опустив руки. Года через полтора после моей первой и
последней трахеотомии в нашу больницу во время моего дежурства привезли
рабочего из Колпина с сифилитическим сужением гортани, сужение развивалось
постепенно в течение месяца, и уж двое суток больной почти совсем не мог
дышать. Исхудалый, с торчащими вихрами редких волос, с синевато-землистым
лицом, он сидел, схватившись руками за грудь, дыша с тяжелым хрипящим шумом.
Я послал за товарищем, ассистентом-хирургом, и велел отвести больного в
операционную.
Ассистент осмотрел его.
- Придется операцию сделать тебе, горло разрезать, - сказал он.
- Да, да, хорошо! Поскорее, ради бога! - в смертной тоске произнес
больной, закивав головою.
Пока приготовляли инструменты, больному дали вдыхать кислород.
- Ну, ложись, - сказал товарищ.
Больной положил на себя широкий крест и, поддерживаемый служителями,
полез на операционный стол. Пока мы мыли ему шею, он все время продолжал
дышать кислородом. Я хотел взять у него трубку, - он умоляюще ухватился за
нее руками.
- Еще немножко, еще воздухом дайте подышать! - сипло прошептал он.
- Довольно, довольно! Сейчас тебе легко будет! - сказал товарищ -
Закрой глаза.
Больной еще раз широко перекрестился и зажмурился.
Операция производилась под кокаином. Один-другой разрез, я развел
крючками края раны, товарищ вскрыл перстневидный хрящ, - и брызги кровавой
слизи с кашлем полетели из разреза. Товарищ ввел трубку и наложил повязку.
- Готово! - сказал он.
Больной поднялся, жадно и глубоко вбирая в грудь воздух, он улыбался
бесконечно радостною недоумевающею улыбкою и в удивлении крутил головою.
- Что, брат, ловко распатронили? - засмеялся товарищ.
И все кругом смеялись; смеялись сестры, сиделки, служители... А больной
по-прежнему радостно-изумленно улыбался и, беззвучно шепча что-то, крутил
головою, пораженный чудесным могуществом нашей науки.
Назавтра я зашел в палату взглянуть на него. Больной встретил меня тою
же радостно-недоумевающею улыбкою.
- Как дела? - спросил я.
Он закивал головою и развел руками, показывая, как ему хорошо. Я вышел
с тяжелым чувством я не мог бы спасти его, если бы не было под рукою
товарища, больной бы погиб.
И я думал нет, вздор все мои клятвы! Что же делать. Прав Бильрот, -
"наши успехи идут через горы трупов". Другого пути нет. Нужно учиться,
нечего смущаться неудачами... Но в моих ушах раздавался скрежет погубленной
мною девочки, - и я с отчаянием чувствовал, что я не могу, не могу, что у
меня не поднимется рука на новую операцию.
Как же в данном случае следует поступать? Ведь я не решил вопроса, - я
просто убежал от него. Лично я мог это сделать, но что было бы, если бы так
поступали все? Один старый врач, заведующий хирургическим отделением N-ской
больницы, рассказывал мне о тех терзаниях, которые ему приходится
переживать, когда он дает оперировать молодому врачу "Нельзя не дать, -
нужно же и им учиться, но как могу я смотреть спокойно, когда он, того и
гляди, заедет ножом черт знает куда?!".
И он отбирает нож у оператора и оканчивает операцию сам. Это очень
добросовестно, но со стороны, от работавших у него врачей, я слышал, что
поступать в его отделение не стоит хирург он хороший, но у него ничему не
научишься. И это понятно. Хирург, который так щепетильно относится к своим
пациентам, не может быть хорошим учителем. Вот что, например, рассказывает
один русский врач-путешественник о знаменитом Листере, творце антисептики
"Листер слишком близко принимает к сердцу интересы своего больного и слишком
высоко ставит свою нравственную ответственность перед каждым оперируемым.
Вот почему Листер редко доверяет своим ассистентам перевязку артерий, и
вообще все манипуляции, касающиеся непосредственно оперируемого, он
выполняет собственноручно. Поэтому его молодые ассистенты не обладают
достаточною оперативною ловкостью".
Если думать только о каждом данном больном, то иное отношение к делу и
невозможно. Тот же путешественник - проф. А.С. Таубер, - рассказывая о
немецких клиниках, замечает. "Громадная разница в течении ран наблюдается в
клиниках между ампутациями, произведенными молодыми ассистентами, и
таковыми, сделанными ловкой и опытной рукой профессора; первые нередко
ушибают ткани, разминают нервы, слишком коротко урезывают мышцы или высоко
обнажают артериальные сосуды от их влагалищ, - все это моменты,
неблагоприятные для скорого заживления ампутационной раны".
Но нужно ли приводить еще ссылки в доказательство истины, что, не имея
опыта, нельзя стать опытным оператором. Где же тут выход? С точки зрения
врача можно еще примириться с этим: "все равно, ничего не поделаешь". Но
когда я воображаю себя пациентом, ложащимся под нож хирурга, делающего свою
первую операцию, - я не могу удовлетвориться таким решением, я сознаю, что
должен быть другой выход во что бы то ни стало.
На один из таких выходов указал еще в тридцатых годах известный
французский физиолог Мажанди "Хороший хирург анатомического театра, -
говорит он, - не всегда будет хорошим госпитальным хирургом. Он каждую
минуту должен ждать тяжелых ошибок, прежде чем приобретет способность
оперировать с уверенностью. Способность эту будет в состоянии дать ему
только долгая практика, тогда как он должен был бы приобрести ее с самого
начала, если бы его образование было лучше направлено. Больше всего в этом
виноват способ обучения, который и до настоящего времени практикуется в
наших школах. Учащиеся переходят непосредственно от мертвой природы к живой,
они принуждены приобретать опытность на счет гуманности, на счет жизни себе
подобных. Господа! Прежде чем обращаться к человеку, - разве у нас нет
существ, которые должны иметь в наших глазах меньше цены и на которых
позволительно применять свои первые попытки. Я бы хотел, чтобы в дополнение
к медицинскому образованию у нас требовалось уменье оперировать на живых
животных. Кто привык к такого рода операциям, тот смеется над трудностями,
перед которыми беспомощно останавливается столько хирургов".
Этот совет Мажанди очень легко исполним, тем не менее и до настоящего
времени он нигде не применяется. Изобретая какую-либо новую операцию, хирург
большею частью проделывает ее предварительно над животными. Но, сколько я
знаю, нигде в мире нет обычая, чтобы молодой хирург допускался к операции на
живом человеке лишь после того, как приобретет достаточно опытности в
упражнениях над живыми животными. Да и где уж требовать этого, когда далеко
не всегда операциям на живом человеке предшествует достаточная подготовка
даже в операциях на трупе. В тридцатых годах хирург, занимавшийся анатомией,
вызывал пренебрежительный смех. Вот как, например, отзывался профессор
хирургии Диффенбах о молодом французском хирурге Вельпо. "это какой-то
анатомический хирург" "По мнению. Диффенбаха, - говорит Пирогов, - это была
самая плохая рекомендация для хирурга".
Страниц: Страница 4 из 14 << < 1 2 3 4 5 6 7 8 > >>
Просмотров: 10108 | Печать
Самое популярное