Вересаев В.В. – В тупике




- Да это и большевики не хуже!
- Кто их знает. Нам все одно. Царь ли, Ленин ли, - только бы порядок
был и спокой. Совсем житья не стало.
Мужик слегка подхлестывал кнутом лошадь. Несло от него чем-то светлым,
тихим и крепким, что всегда чуялось Кате в мужиках сквозь их жадность,
жестокость и грубость.
Подъехали к калитке дачи. Мужик внес мешок и отказался взять деньги.
Керосиновая лампочка тускло освещала пыльные выступы камней в подвале.
Отдушины были завешаны дерюгами. Ася месила лопатою известку, Агапов, в
фартуке, клал поперечную стенку, Майя подавала камни. Из-за стенки
выглядывали ящики, мешки с мукою, бочонки.
Говорили шепотом.
- А золото я вот в эту щель вмазываю. Запомните, девочки! Вот, зеленый
камушек, на высоте моего роста.
Вывели стенку под самый свод. Завалили ее старыми ящиками, пустыми
бочками. Затрусили пол сором. Выходили из подвала поодиночке, зорко
вглядываясь в глухую темноту ночи.


У профессора пили чай. Он сегодня ездил в город читать свои лекции в
народном университете, и Катя забежала узнать новости. Профессор был заметно
взволнован. Наталья Сергеевна сидела за самоваром бледная, с застывшим от
горя лицом.
- Добровольцы по всем дорогам уходят в Феодосию, а оттуда в Керчь. В
городе полная анархия. Офицеры все забирают в магазинах, не платя, солдаты
врываются в квартиры и грабят. Говорят, собираются устроить резню в тюрьмах.
Рабочие уже выбрали тайный революционный комитет, чтобы взять власть в свои
руки.
Наталья Сергеевна сказала:
- У нас сейчас стирает девушка с деревни, рассказывала: в Насыпкое
заночевали два офицера, - их ночью убили, раздели догола, и трупы увезли
куда-то.
С террасы вбежала девушка-прачка, хлопнула зазвеневшею стеклянною
дверью, крикнула на бегу: "Кадеты идут!" и в ужасе пробежала в кухню.
Вышли на террасу. С горы по дороге спускался высокий молодой офицер с
лентою патронов через плечо, в очень высоких сапогах со шпорами... В руке у
него была винтовка, из-за пояса торчали две деревянные ручки ручных гранат.
На горе, на оранжевом фоне заходившего солнца, чернела казенная двуколка и
еще две фигуры с винтовками.
- Скажите, здесь живет профессор Дмитревский?
- Это я.
- Вам письмо от вашего сына.
- Очень вам благодарен, поручик... Не зайдете ли выпить стакан чаю?
- Благодарю вас, меня товарищи ждут.
- Так ведите и их.
Офицер конфузливо улыбнулся.
- Ну, спасибо. Сейчас приведу.
Двуколка, нагруженная большим бочонком, спустилась с горы. Высокий
взошел на террасу еще с двумя офицерами. Их усадили пить чай. Профессор и
Наталья Сергеевна жадно стали читать письмо.
- Вам записочка от Мити, - сказал профессор Кате.
Записка была написана наскоро, взволнованным почерком. Митя писал, что
их полк экстренно двинули к Керчи, что навряд ли скоро придется увидеться.
"Катя, милая моя девушка! Навряд ли и вообще уж когда-нибудь увидимся.
Прощай, не поминай лихом!"
Профессор спросил офицеров:
- Как положение?
Офицер в гусарской фуражке, с рыжими, подстриженными снизу усами,
ответил:
- Обычное маневрирование. Из стратегических соображений войска
передвигаются к Керчи.
Высокий усмехнулся, поколебался и вдруг махнул рукою.
- Какие там стратегические соображения! Просто гонят нас большевики. Да
и гнать-то, в сущности, некого. Армии больше не существует, расползлась по
швам и без швов, как интендантские сапоги. И надеяться больше не на кого.
Союзники от нас отступились, французы отдали большевикам Одессу...
Гусар сумрачно покосился на него.
- Вы не профессиональный военный, поэтому все вам и кажется так
страшно. Во всякой войне бывают колебания в ту и другую сторону. Вот
соберемся с силами, подойдут пополнения - и погоним красных, как стадо овец,
вот увидите. Их только раз разбить, а дальше работа будет уж только нам,
кавалерии.
Третий, очень молодой артиллерист-прапорщик, смуглый, с родинкою на
щеке и с серьезными глазами, сдержанно возразил:
- С таким командным составом никого не разобьем.
Высокий с негодованием воскликнул:
- Ох, уж этот командный состав!.. Совсем, как при царе: бездарность на
бездарности, штабы кишат франтами-бездельниками, которые и носа не кажут на
фронт. Воровство грандиозное, наши солдаты сидят в окопах в рваных
шинелишках, в худых сапогах, а в тылу идет распродажа обмундирования, все
мужики в деревнях ходят в английских френчах и американских башмаках. В
ресторанах шампанское потоками, миллионы летят, как рубли... А мы что делали
на фронте? Вместо того, чтобы защищать перешеек - ведь сами говорят:
Фермопилы - бросили нас далеко на север, три тысячи против пятнадцати тысяч
красных, для того, видите ли, чтобы соединиться у Дебальцева с Деникиным.
Ну, конечно, разбили нас и отбросили... А теперь транспорт наших крымцев
пришел к Деникину, - он их не принял: вы, говорит, убежали от большевиков,
вы мне не нужны.
Профессор встал.
- Извините, вы мне позволите написать письмецо сыну?
Он ушел с женою. Катя, без кажущейся связи с разговором, сказала:
- На днях я ехала с одним мужиком из соседней деревни, он мне
рассказывал: добровольцы отобрали у его зятя лошадь, последнюю, а когда он
стал противиться, его застрелили.
Гусар враждебно смотрел на нее.
- Да ведь это все сказки! Как вы им верите!
Высокий устало отозвался:
- Нет, так бывает.
- Да ведь это же хуже большевиков!
- Мы хуже и есть. Недавно перестреляли из пулеметов сто двадцать
красно-зеленых в каменоломнях. Они сдались, побросали винтовки, выкинули
белый флаг. А мы их пулеметами.
- Сдавшихся!
- А они не так?
- Ну, и как на душе у вас?
Высокий усмехнулся.
- Ничего. Привыкли. Умом, конечно, понимаю, что нехорошо.
Замолчали. Катя сказала:
- Или вот еще, тот же мужик рассказывал. У нас тут недавно ограбили
помещика Бреверна, к ним поставили казаков, и они ограбили мужиков. Одежду
отбирали, припасы, вино.
Гусар тяжелым взглядом посмотрел на Катю. Она почувствовала, что он уж
ненавидит ее всеми силами души.
- А как с ними иначе? Мы раздеты, голодаем, а они сыты, в тепле;
продавать ничего не хотят, набивают подушки керенками...
Катя весело всплеснула руками.
- Да большевики совсем так же рассуждают о буржуях! Вот потеха!
Гусар прикусил губу. Прапорщик-артиллерист с родинкой тихо сказал:
- Если двадцатого числа не получим жалованья, придется и нам жить
разбоем.
Высокий усмехнулся.
- А теперь не разбоем живем? Вон бочку вина везем, - заплатили мы за
него?
Гусар заговорил взволнованно:
- Вы говорите - в сдавшихся стреляли. С немцами, с австрийцами мы были
рыцари. А против большевиков мне совесть моя разрешает все! Меня пьяные
матросы били по щекам, плевали в лицо, сорвали с меня погоны, Владимира с
мечами. На моих глазах расстреливали моих товарищей. В родовой нашей усадьбе
хозяевами расхаживают мужики, рвут фамильные портреты, плюют на паркет,
барабанят на рояли бездарный свой интернационал. Жена моя нищенствует в
уездном городишке... Расстреливать буду, жечь, пытать, - все! И с восторгом!
Развалили армию, отдали Россию жидам. Без рук, без ног останусь, - поползу,
зубами буду стрелять!
Высокий задумчиво курил папиросу.
- У меня такой ненависти к большевикам нету. Но я человек деятельный,
сидеть в такое время, сложа руки, не мог. А выбор только один: либо
большевики, либо добровольцы. И я колебался. Но когда в Петрограде, за
покушение на Ленина, расстреляли пятьсот ни в чем не повинных заложников, я
почувствовал, что с этими людьми идти не могу. И я пошел к тем, кто говорил,
что за свободу и учредительное собрание. Но у большинства оказалось не так,
до народа им нет никакого дела. А народ ко всем нам враждебен, тому, что
говорим, не верит, и всех нас ненавидит. Выходить можем только по нескольку
человек вместе, вооруженными. Вон на днях где-то тут поблизости, на
греческих хуторах, нашли голые трупы двух офицеров... Буржуазия на нас
молится, но ни кровью своею, ни деньгами поддержать не хочет.
Катя воскликнула:
- Зачем же вы тогда остаетесь?!
Гусар быстро поднял голову.
- То есть как это?
Высокий безнадежно махнул рукою.
- Нет, уж не уйти. Да и куда? Буду тянуть до конца. А разобьют
окончательно, - поеду в Америку ботинки чистить. Теперь ко всему привык. -
Он показал свои мозолистые руки. - У меня своего - вот только эти сапоги.
Имущество не громоздкое.
Мальчик-артиллерист с родинкою сказал:
- Что окончательно разобьют, я не верю. Пройдет же этот угар, народ
поймет, что Россия, которую он же с такими муками создавал, не пустой звук.
Нужно только продержаться, пока народ не отрезвеет.
- Мы недавно расстреляли двух офицеров, которые собирались уйти, -
сказал гусар.
Вошел профессор с письмом.
- А вы, Екатерина Ивановна, не напишете Мите?
- Нет.
Офицеры стали прощаться. Профессор предлагал им остаться переночевать,
но они отказались. Гусар и артиллерист пошли взнуздать лошадь. Высокий
задержался на террасе с Катею.
- Вы знаете, такой ужас, такой кошмар! - говорил он. - Как мы до сих
пор не сошли с ума!
Катя украдкою быстро оглянулась и вдруг решительно спросила:
- Скажите, вы хороши с Дмитрием Николаевичем?
- Да.
- Тогда вот что. Уговорите его, чтобы он ушел. И уходите сами. Как
можно все это выносить за дело, в которое не веришь!
Офицер медленно покачал головой.
- Нет, ничего не стану говорить.
И, не прощаясь, пошел к двуколке.
Колеса загремели по каменистой дороге. В сухих сумерках из-за мыса
поднимался красный месяц. Профессор взволнованно шагал по террасе, Наталья
Сергеевна плакала. Катя горящими глазами глядела вдаль.
- Господи, какие у этого рыжего глаза! Какие пустые дырки! - Она нервно
повела плечами. - Ой, какие тяжелые глаза! Да, он и пытать будет, и
застрелит, если кто уйдет, - все!
Профессор растерянно усмехнулся.
- Положение! Проваливаться куда-то в преисподнюю за дело совершенно
чужое!
- Я завтра отправлюсь к нему, уговорю его уйти, - сказала Катя.
Профессор изумился.
- Что вы говорите! На фронт! Да кто вас пропустит? И как вы доберетесь
туда?
Наталья Сергеевна радостно слушала.
- Проберусь. Чего захочу, я всегда достигаю. Нельзя, нельзя ему там
оставаться!


Они говорили долго и горячо. Губы Дмитрия не улыбались всегдашнею его
тайною улыбкою, глубоко в глазах была просветленная печаль и серьезность.
Катя страстно старалась вложить в его безвольную душу все напряжение своей
воли, но чувствовала, - крепкая стенка огораживает его душу, и этой стенки
она не может пробить.
А он держал в руках руку Кати, с тихою любовью смотрел на ее
почерневшее от солнца лицо, осунувшееся от трудной дороги, на пыльные
волосы...
- Катя, может быть, не хорошо прямо говорить тебе все, что сейчас в
душе...
- Нет, именно все скажи, именно все!
- Да, я все-таки скажу... Вот, ты мне говоришь: уйди. Скажем, я пошел
бы на эту гадость, - бросить товарищей в беде. Ну, а дальше? Куда уйти с
тобою? Ведь красные меня либо расстреляют, либо мобилизуют, и я должен буду
пойти с ними. Или скрываться, прятаться? Где? До каких пор? Папа тоже вот
неуверенно говорит: "уходи". А когда спрошу: "куда?" - он начинает бегать
глазами... Ужас в том, что выбора нет никакого. Либо с теми, либо с этими. А
кто в промежутке... Да и ты сама. Тебя никто не будет заставлять, а тебе
разве легче? Разве, с твоею активною натурою, ты сможешь удовлетвориться
тем, чтобы говорить обеим сторонам: "уходите!" - уходите, и больше ничего!
Катя заломила руки. На это нечего было возразить. И туго натянутая
воля, стремившаяся бросить в жизнь действенный поступок, оборвалась, как
надрезанная тетива.
Они сидели на скамеечке под распускающимися тополями, у крыльца белого
домика немца-колониста. Над приазовскими степями голубело бодрое утро,
частые темно-синие волны быстро бежали из морской дали к берегу. По деревне
синели дымки бивачных костров, и приятно пахло гарью.
Подошел солдат и сказал:
- Господин поручик!
- Да, да! Я сейчас!
Дмитрий быстро встал.
- Тебе, Митя, нужно идти. Прощай.
- Я тебя провожу до околицы. Мне все равно в ту сторону идти.
За низкими сараями артиллеристы торопливо устанавливали орудия с
длинными хоботами. Солдаты пробивали в глиняных оградах бойницы. К деревне
крупной рысью подъезжал отряд лохматых казаков, лошади играли. И везде
солнце сверкало, и была бодрящая прохлада утра, и кипела взволнованная
работа, и таинственно бухали в туманной дали редкие орудийные выстрелы.
Скоро тут закрутится сверкающая смерть. Лица всех были сосредоточенны,
серьезны - и как прекрасны!
Дмитрий сказал:
- "Уйти". Уйти можно только... в царство теней. Когда уж слишком ясно
почувствуешь, что и здесь ты все равно только безжизненная тень ненужной
сейчас жизни...
Катя жадно глядела кругом и вдруг воскликнула страстно:
- Если бы я могла остаться тут вместо тебя!
Дмитрий потихоньку пожал ее руку и умиленно прошептал:
- Спасибо тебе.
Катя удивленно взглянула на него.


Катя сидела у фонтана под горой и закусывала. Ноги горели от долгой
ходьбы, полуденное солнце жгло лицо. Дороги были необычно пусты, нигде не
встретила она ни одной телеги. Безлюдная тишина настороженно прислушивалась,
тревожно ждала чего-то. Даже ветер не решался шевельнуться. И странно было,
что все-таки шмели жужжат в зацветающих кустах дикой сливы и что по дороге
беззаботно бегают милые птички посорянки, похожие на хохлатых жаворонков.
С горы спускалась линейка. Подъехала к фонтану. Высокий болгарин сошел,
чтобы попоить лошадей. Катя с удивлением и радостью узнала Афанасия Ханова.
И он ее тоже узнал.
- Барышня, что это вы? Куда в такое время собрались?
- Я домой иду. А вы из города?
Ханов не ответил. Разнуздал лошадей перед корытом. Потом сказал:
- Не годится сейчас ходить по дорогам. Садитесь, подвезу.
- Ах, спасибо! Так устала!
Попоили лошадей, поехали в гору, - по плохой дороге с торчащими в
колеях белыми камнями. Катю давно интересовал Афанасий Ханов. Он был
комиссаром уезда при первом большевизме в Крыму, его ругали дачники, но и в
самых ругательствах чувствовался оттенок уважения. И у него были прекрасные
черные глаза, внимательно прислушивающиеся к идущим в душу впечатлениям
жизни.
У Кати был свой особенный бессознательный подход к людям. Она сама
по-детски говорила всегда то, что думает и чувствует, и к душе другого
человека подходила сразу, вплотную, без всяких условностей. Это удивляло - и
часто налаживало на откровенность. Ханов незаметно разговорился по душе и
стал рассказывать о себе.
- Раньше я, понимаете, торговал. Стою за прилавком, деньги сами в руки
плывут. Двухэтажный дом себе построил - вон, где потребилка сейчас. А в
мыслях все думается: не то это! Скучно как-то сердцу. Прикрыл, понимаете,
дело, опять поворотился в мужики. Труднее стало жить, а в душе получилась
легкость. А раньше, бывало, мужики виноград давят, а я скупаю вино и продаю,
сам ничего не работаю. "Дураки, - думаю, - как же не видите, что из вас
кровь сосут?" У меня в саду абрикосы, груши, персики, а сквозь забор,
понимаете, ребятишки сапожника - до чего жадно смотрят! И я тогда понял, что
это - права неправильные, что все это нужно ликвидировать. Вон Бреверн в
коляске ездит, спит до двух часов дня, а у него тысячи десятин земли. Как
это можно терпеть? И когда мне все это большевики объяснили, я сразу и
понял.
- Афанасий! Да ведь это же совсем еще не большевизм. Это социализм, за
это и мы. Ведь вы в прошлом году сами были комиссаром, вы видели, как людей
грабили, резали, как издевались над ними. Разве кто думал о справедливом
строе? Каждый тащил себе. Что из этого может выйти?
В ясных глазах Ханова мелькнула растерянность, как у человека, который
с великим трудом утвердился среди болота на кочке и его вдруг хотят с нее
столкнуть.
- Да нет, я, собственно... Я, пожалуй, сам не большевик... Я понимаю,
что рано все делать. В социализм, понимаете, идти - нужно, чтоб руки были
так. - Он вытянул вперед раскрытые ладони, как бы все отдавая. - А у нас -
так. - Он жадно прижал стиснутые кулаки к груди.
Катя радостно засмеялась.
- Вот именно! А они этого кровью хотят достигнуть и грязью. Два года
назад солдаты продавали на базаре в Феодосии привезенных из Трапезунда
турчанок, - помните, по две керенки брали за женщину? А сегодня они -
большевики, насаждают "справедливый трудовой строй". И вы можете с ними
идти!
Ханов с любопытством спросил:
- Ну, а с кем идти? С кадетами?
- Зачем же с кадетами? Нужно свое образовать, соединиться всем, кто
вправду за справедливость и свободу.
- Ну, хорошо. А вы вот: ваш батюшка на каторге был, вы в тюрьме сидели.
Отчего же не соединяетесь?
Катя измученно засмеялась.
- Вот и давайте соединяться... Господи, что это?!
Через низкие ограды садов, пригнувшись, скакали всадники в папахах,
трещали выстрелы, от хуторов бежали женщины и дети. Дорогу пересек черный,
крючконосый человек с безумным лицом, за ним промчались два чеченца с
волчьими глазами. Один нагнал его и ударил шашкой по чернокудрявой голове,
человек покатился в овраг. Из окон убогих греческих хат летел скарб, на
дворах шныряли гибкие фигуры горцев. Они увязывали узлы, навьючивали на
лошадей. От двух хат на горе черными клубами валил дым.
И еще Катя увидела: старуха с растрепанными волосами, пронзительно
крича, цеплялась за чеченца, а он тащил на руках в хату прелестную
полуобнаженную девочку. В воздухе бились золотисто-смуглые руки, и
выгибалась девическая грудь.
- Господи! Да что же это!
Катя хотела соскочить с линейки и броситься усовещивать чеченца. Ханов
крепко охватил ее рукою и сильно ударил кнутом по лошадям. Они понесли под
гору.
По дороге поспешно шел старик татарин с подстриженными усами, бледный и
взволнованный. Катя крикнула ему:
- Слушайте, вы не знаете, что это там, из-за чего?
- Дикая езда приезжал. Греков порубал.
- За что? Садитесь к нам, расскажите. Ханов, можно?
Они поехали. Татарин сообщил, что недавно в соседней русской деревне
мужики убили двух заночевавших офицеров, а трупы подбросили на хутора к
грекам... Из города послали чеченцев для экзекуции.
Вечером Катя одиноко сидела на скамеечке у пляжа и горящими глазами
смотрела в вольную даль моря. Крепкий лед, оковывавший ее душу, давал
странные, пугавшие ее трещины. Она вспомнила, как ее охватило страстное
желание остаться там, где люди, среди бодрящей прохлады утра, собирались
бороться и умирать. И она спрашивала себя: если бы она верила в их дело, -
отступилась ли бы она от него из-за тех злодейств, какие сегодня видела?


Было везде тихо, тихо. Как перед грозою, когда листья замрут, и даже
пыль прижимается к земле. Дороги были пустынны, шоссе как вымерло. Стояла
страстная неделя. Дни медленно проплывали - безветренные, сумрачные и
теплые. На северо-востоке все время слышались в тишине глухие буханья. Одни
говорили, - большевики обстреливают город, другие, - что это добровольцы
взрывают за бухтою артиллерийские склады.
Дачники были в смятении. Болгары тоже чувствовали себя тревожно. Кучки
бедноты стояли на деревенской улице и вполголоса переговаривались. По
слухам, в соседней русской деревне уже образовался революционный комитет,
туда приезжали большевистские агитаторы и говорили, чтобы не было погромов,
что все - достояние государства. Крестьяне наносили им вина, хлеба, яиц,
сала и отказались взять деньги.
В страстную пятницу Анна Ивановна ходила в потребиловку и принесла
известие, что в кофейне Аврамиди сидит восемь большевистских разведчиков с
винтовками.
Перед обедом Иван Ильич, в кожаных опорках и грязной, заплатанной
рубахе, копал у себя на огороде грядки. Вдруг до него донесся
надменно-повелительный голос:
- Эй, ты! Поди сюда!
Иван Ильич изумленно поднял голову. За проволочною оградою, сквозь
нераспустившиеся ветки дикой маслины, виднелся на великолепной лошади
всадник с офицерской кокардой, с карабином за плечами.
- Ну!! Живо!
Иван Ильич негодующе смотрел. Офицер сорвал с плеч винтовку и
прицелился. Закусив губу, Иван Ильич медленно пошел к ограде. На шоссе были
еще два всадника с винтовками.
- Что это за деревня? - Голос у офицера был взволнованный и
решительный.
- Это не деревня, а дачный поселок Арматлук. Деревня там, за холмом.
Офицер разглядел лицо Ивана Ильича, увидел его очки и сразу стал
вежлив.
- Скажите, пожалуйста, большая деревня?
- Большая.
- А жители кто?
- Больше болгары.
- Очень вам благодарен.
В этом надменном окрике и неожиданном переходе к вежливости и к "вы"
только из-за очков Иван Ильич вдруг остро почувствовал тот старый, брезгливо
огородившийся от народа мир, который был ему так ненавистен.
Офицер приложил руку к козырьку и вместе со своими спутниками медленно
двинулся по шоссе к деревне. У поворота они остановились, долго
разговаривали, поглядывая вперед, потом двинулись дальше. Иван Ильич в
колебании смотрел им вслед. Они скрылись за холмом.
Иван Ильич трясущимися руками взялся за лопату. Вдруг за холмом
затрещали выстрелы, послышалась частая дробь подков по шоссе. Пригнувшись к
шеям лошадей, всадники карьером скакали назад. Офицер держал повод в правой
руке, из левого плеча его текла кровь.


Настало светлое воскресение. Из-за моря встало яркое солнечное утро,
синее небо сверкало. Добровольцы исчезли, - без шума, без грома исчезли,
растаяли неслышно, как туман под солнцем. По шоссе непрерывною вереницею
катились линейки и тачанки, на них густо сидели мужские фигуры в красных
повязках, с винтовками. Молодежь, выкопав из земли запрятанные еще при
немцах винтовки, отовсюду шла и ехала записываться в красную армию. По всей
степи ярко цвели тюльпаны, алые, как свежая кровь. И повсюду горели букеты
этих тюльпанов - в руках, в петлицах, на фуражках.
Промчался от города автомобиль с развевающимся красным флагом. На
повороте шоссе автомобиль запыхтел, быстро заработал поршнями и остановился,
окутавшись синим дымком. Поднялся с сиденья человек и стал громко говорить в
толпу. Замелькали в воздухе белые листки воззваний, против ветра донесся
восторженный крик: "ура!" Автомобиль помчался дальше.
Катя стояла у калитки сада и жадно смотрела на шоссе. Катилась мимо
огромная, ликующая река, кипящая общим подъемом, а она одиноко стояла на
берегу, чуждая и враждебная этому подъему. Вспомнились ей февральские дни в
Москве, - как тогда было иначе! Как тогда билось сердце в один такт с
огромным всенародным сердцем, как сладок был свист пуль над ухом на Каменном
мосту, как незабываем этот подъем над обыденною, маленькою жизнью! И все, о
чем так светло грезилось, - все это рухнуло, развалилось, все утонуло в
трясине кровавой грязи...
Катя пошла в свою каморку за кухнею, села к открытому окну. Теплый
ветерок слабо шевелил ее волосы. В саду, как невинные невесты, цвели белым
своим цветом абрикосы. Чтобы отвлечься от того, что было в душе, Катя стала
брать одну книгу за другою. Но, как с человеком, у которого нарывает палец,
все время случается так, что он ушибается о предметы как раз этим пальцем, -
так было теперь и с Катей.
Открыла "Жизнь Иисуса" Ренана и через две страницы натолкнулась:
"Есть люди, которые сожалеют, что французская революция несколько раз
выходила из границ и что ее не совершили мудрые и умеренные люди. Не будем
прикладывать наших маленьких программ рассудительных мещан к этим
чрезвычайным движениям, стоящим столь высоко над нашим ростом. Контраст
между идеалом и печальною действительностью всегда будет создавать в
человечестве мятежи против холодного разума, считаемые посредственными
людьми за безумие, - до того дня, когда эти восстания восторжествуют. Тогда
те, кто сражался против них, первые признают в них высокий ум".
Открыла Герцена "С того берега":
"Или вы не видите новых христиан, идущих разрушать? Они готовы. Они,
как лава, тяжело шевелятся под землею, внутри города. Когда настанет их
час, - Геркуланум и Помпея исчезнут, правый и виноватый погибнут рядом. Это
будет не суд, не расправа, а катаклизм, переворот... Эта лава, эти варвары,
этот новый мир, эти назареи, идущие покончить дряхлое и бессильное и
расчистить место свежему и новому, ближе, нежели вы думаете".
Катя глубоко задумалась. Она ведь все это читала совсем недавно, - как
же она не восприняла тогда, не почувствовала того, что написано так ясно и
так страшно определенно?.. "Правый и виновный погибнут рядом, это будет не
суд, не расправа, а катаклизм. Они ближе, нежели вы думаете"... И вот они
пришли, - пришли именно такими, какими все их предвидели, принесли то, о чем
сама она мечтала всю свою сознательную жизнь. А она стоит, чуждая им, и нет
у нее в сердце ничего, кроме ужаса и брезгливого омерзения.
Под окном хрюкнул поросенок. Он подошел к миске с водою, попил немного,
поддел миску пятаком и опрокинул ее. Катя вышла, почесала носком башмака
брюхо поросенку. Он поспешно лег, вытянул ножки с копытцами и замер. Катя
задумчиво водила носком по его розовому брюху с выступами сосков, а он
лежал, закрыв глаза, и изредка блаженно похрюкивал. Куры обступили Катю и
поглядывали на нее в ожидании корма.
Кате вдруг стало смешно. Ей представилось: все, что кругом, - как будто
это тихая подводная пещерка глубоко-глубоко в море. Там, наверху, сшибаются
вихри, чудовищные волны с ревом бросаются на небо, земля сотрясается,
валятся скалы, поросшие вековым мохом, зловеще ползет по склонам огненная
лава, - а тут, в пещерке, мирно плавают маленькие козявочки, копошатся в
иле, сосут водоросли. И что сама она такая же маленькая козявочка. Ахнет в
дно подземный удар, расколет пещерку, бросит в нее шипящую лаву, - козявочки
опрокинутся на спину, подожмут лапки, удивятся и умрут.
Вечером к Ивану Ильичу пришел профессор Дмитревский. Он был слегка
взволнован, и глаза его бегали.
- Пришел к вам посоветоваться. Сейчас на автомобиле приезжал ко мне из
города представитель военно-революционного комитета, сообщил, что рабочие
наметили меня кандидатом в комиссары народного просвещения. Спрашивал, пойду
ли я. Что вы об этом думаете?
Иван Ильич расхохотался.
- А возможно просвещение, когда свободную мысль душат, когда издаваться
могут только казенные газеты?

Страниц: Страница 5 из 19 << < 1 2 3 4 5 6 7 8 9 > >>

Скачать Вересаев В.В. – В тупике (.doc)


Просмотров: 13524 | Печать
Самое популярное
Delphi-Help - уроки Delphi, компоненты Delphi, книги Delphi, исходники Delphi, процедуры и функции Delphi и Pascal

  • Рейтинг@Mail.ru