Вересаев В.В. – В тупике




Ты все несешь, плоты и пароходы.
Что ж не несешь сынам своим свободы?
Тебе простор, тебе гулять приволье,
А нам нужда, и труд, и подневолье...

Иван Ильич рыдал. Долго рыдал. Потом поднял смоченное слезами лицо и
ударил кулаком по столу.
- Да! И все-таки... Все-таки, - верю в русский народ! Верю! Вынес он
самодержавие, - вынесет и большевизм! И будет прежний великий наш,
великодушный народ, учитель наш в добре и правде! В вечной народной
правде!..
Покачиваясь и поддерживая друг друга, шли они с Забродой по шоссе.
Красный полумесяц уходил за горы. С севера дул холодный ветер. Иван Ильич, с
развевающимися волосами, - шапку он забыл у Белозерова, - грезил кому-то
кулаком навстречу ветру и кричал громовым голосом, звучавшим на весь
поселок:
- Палачи русского народа!!
Вошедши в кухню, он натолкнулся в темноте на составленные стулья, -
кто-то на них спал. Голос Кати сказал:
- Папа, это я.
- Чего ты тут улеглась?
- Леонид у нас.
- Леонид? Что ему тут нужно, подлецу?
- Тише, он в моей комнате спит. Приехал, говорит, проведать, отдохнуть.
- Знаю я, зачем он приехал... Приятный сюрприз!
Ворча, он ушел к себе в спальню.


Проснулся Иван Ильич поздно. Долго кашлял, отхаркивался, кряхтел.
Голову кружило, под сердцем шевелилась тошнотная муть. Весеннее солнце
светило в щели ставень. В кухне звякали чайные ложечки, слышался веселый
смех Кати, голос Леонида. Иван Ильич умылся. Угрюмо вошел в кухню, угрюмо
ответил на приветствие Леонида, не подавая руки.
Катя оживленно болтала, наливала Леониду чай, подкладывала брынзы.
- Ешь! Как ты похудел! И даже сединки в волосах. Это в двадцать восемь
лет!
Иван Ильич, - мрачный, с измятой бородой, - пил чай в молчал.
Катя взяла с холодной плиты миску с ячменным месивом.
- Подожди минутку, сейчас поросенку дам поесть, приду.
И ушла. Иван Ильич хмуро спросил:
- Ты из Совдепии?
- Да.
- Зачем приехал?
- Вас проведать. Отдохнуть. Устал.
Иван Ильич приглядывался к нему: по-прежнему в темных волосах -
ярко-седой клок над левым виском; добродушные глаза, добродушный голос, но
губы решительные и недобрые.
Воротилась Катя. Она очистила кухонный стол, выложила из кошелки семь
цыплят и стала их кормить рубленым яйцом.
- Вчера вылупились. Посмотри, какие.
- Прелесть!
- Правда, как будто пушистые желтые яички на ножках? И такие серьезные,
серьезные!
Леонид взял цыпленка, закрыл его ладонями и стал нежно на него дышать.
- Ты знаешь, я решила в этом году завести полсотни кур. Будем жить
куриным хозяйством. Противно смотреть на дачников, - стонут, ноют,
распродают последние простыни, а сидят сложа руки. Будем иметь по нескольку
десятков яиц в день. Сами будем есть, на молоко менять, продавать в городе.
Смотри: сейчас десяток яиц стоит 8 - 10 рублей...
Ивану Ильичу было досадно, что Катя с таким увлечением посвящает в свои
хозяйственные мечты этого чужого ей по духу человека. Он видел, с какою
открытою усмешкою слушает Леонид, - с добродушною усмешкою взрослого над
пустяковою болтовнею ребенка. А Катя ничего не замечала и с увлечением
продолжала говорить. Иван Ильич ушел к себе и лег на кровать.
- Еще я кабанчика откармливаю, осенью зарежем, - на всю зиму колбасы
будут, ветчина, сало. А какие умные свиньи! Вот я никогда раньше не думала.
Одно из самых умных животных... Хочешь, я тебе свое хозяйство покажу?
Леонид вскочил на ноги.
- Покажи.
Лицо его сморщилось от неожиданной боли, но он поспешил разгладить
морщины.
- И хозяйство твое, и вообще всю вашу дачку. Ведь я ее еще не видел.
Они вышли в сад. Леонид слегка прихрамывал. Солнце сверкало и грело.
Сад был просторен, гол, но травка уже зеленела. На миндальных деревьях
розовели набухшие бутоны. Сквозь ветки темнело море, огромное и синее.
Катя выпустила из чулана под лестницей поросенка. Он очумело выскочил,
радостным карьером сделал несколько кругов, потом сразу остановился и,
похрюкивая, стал щипать молодую травку.
- Смотри, какой жирный и большой! И знаешь, что я заметила? Что
свиньи - очень чистоплотные животные. В грязь они лезут потому же, почему мы
умываемся. Грязь засохнет и задушит на ней всех вшей, блох. А потом
отскребет грязь об угол или ствол, - и чистенькая, как вымытая. И только
нежная розовая кожа просвечивает сквозь щетину... Как все интересно, куда ни
посмотришь!
Леонид жадно глядел на море.
- Хорошо у вас тут!
И вдруг он засмеялся неожиданно прорвавшимся, внутренним смехом.
- Странно! Какое у вас здесь тихое, мирное житие! А жизнь клокочет, как
в вулкане... Пойдем, покажи дачку.
Он брезгливо оглядел поросенка и, прихрамывая, пошел к террасе.
- Отчего ты хромаешь?
- Так... Телега опрокинулась, когда сюда ехал. Ушиб ногу. Пустяки.
Но Катя женским своим взглядом заметила неумело наложенную заплату на
левом бедре и замытую кровь у ее краев.
- А это что? Вот ты зачем у меня вчера иголку брал... Ленька, что-то
тут...
Она с любовью и с просьбой заглянула ему в глаза. Леонид сердито
нахмурился.
- Вот пристала! Оставь ты меня, пожалуйста! Нежности эти бабьи...
Катя вздрогнула. Вдруг она вспомнила рассказ Дмитрия, как он стрелял по
двоим, убегавшим от контрразведки, и как ранил одного в ногу.
Дача, кроме маленькой комнаты и кухни с каморкой, где Сартановы жили
зимою, имела еще три больших летних комнаты.
- Славная дачка! - В углах губ Леонида задрожала дразнящая улыбка. -
Когда мы будем здесь, мы ее реквизируем под клуб коммунистической молодежи.
- А вы скоро будете здесь?
- Недельки через две, не позже.
Катя жадно спросила:
- Встречал ты за это время Веру?
- Встречал много раз. Она в Петрограде работает, в женотделе. Чудесная
работница. - Он насмешливо улыбнулся. - А дядя к ней по-прежнему?
Катя грустно ответила:
- По-прежнему. Говорит, что Вера для него умерла. Мы при нем никогда не
говорим про нее, сейчас же у него делается такое беспощадное лицо...
Расскажи подробно, - что она, как?
После обеда Катя стала гладить белье, а Леонид ушел в горы.
Воротился он в сумерки, с большим букетом подснежников, и установил его
в стеклянной банке посреди кухонного стола. Сели пить чай. Иван Ильич
по-прежнему недоброжелательно поглядывал на Леонида. Он спросил:
- Ну, что? Как дела у вас? По-старому, - арестовываете, расстреливаете?
Леонид сдержанно улыбнулся.
- Кого нужно, арестовываем и расстреливаем.
- А многих нужно?
- Многих. Контрреволюция так и шипит, так и высматривает, куда бы
ужалить.
- Да, многих, многих! Всех, кто не большевик. Значит, почти весь
русский народ. Много еще работы предстоит.
- Трудового народа мы не трогаем, его мы убеждаем, и знаем, что он
постепенно весь перейдет к нам. А буржуазия, - да, с нею церемониться мы не
станем, она с нами никогда не пойдет, и разговаривать мы с нею не будем, а
будем уничтожать.
- Уничтожать? Я что-то не пойму. Как же, - физически уничтожать?
- Да хоть бы и физически. Не ликвидируешь их, - уйдут к Колчаку, к
Деникину и будут сражаться против нас.
Катя ахнула.
- Леонид, что ты говоришь? Для марксизма важно уничтожение тех условий,
при которых возможна буржуазия, а не физическое ее уничтожение... Какая
гадость!
Леонид пренебрежительно взглянул на нее.
- Э, милая моя! С чистенькими ручками революции делать нельзя.
Марксизм, это прежде всего - диалектика, для каждого момента он вырабатывает
свои методы действия.
- Но погоди, - сказал Иван Ильич. - Ведь вы сами при Керенском боролись
против смертной казни, вы Церетели называли палачом. И я помню, я сам читал
в газетах твою речь в Могилеве: ты от лица пролетариата заявлял солдатам,
что совесть пролетариата не мирится и никогда не примирится со смертною
казнью. Единственный раз, когда я тебе готов был рукоплескать. И что же
теперь?
Леонид изумленно пожал плечами.
- Удивительно! Мы уж совсем на разных языках говорим... Ну, да! Тогда
речь шла о казни солдат, мужественно отказывавшихся участвовать в преступной
империалистической бойне. А теперь речь о предателях, вонзающих нож в спину
революции.
- Но ведь ты говорил - пролетариат никогда не примирится со смертною
казнью, в принципе!
- Полноте, дядя! Может, и говорил. Что ж из того! Тогда это был
выгодный агитационный прием.
Катя гадливо вздрогнула. Иван Ильич схватился за грудь, прижал руки к
сердцу и, закусив губу, шатающимся шагом заходил по кухне.
- Предали революцию! - с тоской воскликнул он. - Предали безнадежно и
безвозвратно!
Леонид насмешливо блеснул глазами.
- Да неужели вы, дядя, не понимаете, что революция - не миндальный
пряник, что она всегда делается так? Неужели вы никогда ничего не читали про
великую французскую революцию, не слыхали про ее великанов, - Марата,
Робеспьера, Сен-Жюста или хотя бы про вашего мелкобуржуазного Дантона? Они
тоже не миндальные пряники пекли, а про них вы не говорите, что они предали
революцию... Ну, хорошо, мы предали. А вы, верные ее знаменосцы, - вы-то где
же? Нас много, за нами стихия, а вы, - сколько вас?
- Вас много, потому что хамов много.
- Допустим. А вы, чистенькие, безупречные, - что вы делаете в это
великое время? Вы, - я не знаю, может быть, вы за добровольцев?
- Нет, брат, избавь от этой чести!
- А тогда что же? Кто с вами? И что вы хотите делать? Сложить руки на
груди, вздыхать о погибшей революции и негодовать? Разводить курочек и
поросяточек? Кто в такие эпохи не находит себе дела, тех история выбрасывает
на задний двор. "Хамы" делают революцию, льют потоками чужую кровь, - да! Но
еще больше льют свою собственную. А благородные интеллигенты, "истинные"
революционеры, только смотрят и негодуют!..
Иван Ильич ходил и молчал. Потом вдруг круто остановился перед Леонидом
и спросил:
- Скажи, пожалуйста, для чего ты сюда приехал?
- Я уже вам говорил: отдохнуть.
- Зачем же тебе было ехать для этого сюда, пробираться через фронт,
подвергаться опасностям? Ведь для "усталых советских работников" отдых у вас
создается просто: выгони буржуя из его особняка, помещика из усадьбы - и
отдыхай себе вволю от казней, от сысков, от пыток, от карательных
экспедиций, - набирайся сил на новые революционные подвиги!
Леонид, улыбаясь про себя, молча отхлебывал из кружки чай. Иван Ильич
тяжелым взглядом смотрел на него.
- А скажи, пожалуйста: если бы кто-нибудь приехал и остановился у тебя,
кто, - ты верно знаешь, - всею душою против большевиков, и кто, ты
подозреваешь, приехал работать против них, - что бы ты сделал?
Леонид взглянул вызывающе смеющимися глазами.
- Странный вопрос. Конечно, дал бы знать в чрезвычайку. Она бы мигом с
ним разделалась.
- Донес бы, значит?
- И глазом бы не моргнул.
Иван Ильич тяжело дышал и смотрел на него. Лицо его краснело, в душе
поднимался вихрь. Стараясь овладеть собою, он медленно и спокойно сказал:
- Вот что, голубчик! Я не доносчик, и в жизнь свою никогда доносчиком
не был. И на тебя не донесу. Но... уходи, милый мой, от нас сейчас же.
Катя порывисто двинулась, но ничего не сказала. Леонид, не допив
стакана, с неопределенною улыбкою встал и медленно вышел. Слышно было, как
он в Катиной каморке зажег спичкою коптилку, как укладывал свои вещи. Все
молчали.
Анна Ивановна нерешительно сказала:
- До утра бы оставить его, пусть переночует. Куда он пойдет, на ночь
глядя?
- Нет!! - бешено крикнул Иван Ильич. Лицо его стало темным, как
чугун. - Сейчас же вон! Доносчик, палач, - не позволю поганить нашего дома!
Иначе сам уйду! Так вы все и знайте!
Он зашагал по кухне и вдруг качнулся, как сильно пьяный. Анна Ивановна
побледнела, Катя вскочила и подбежала к нему. Он отстранил ее рукою.
- Не-ет!.. Нужна, господа, хоть какая-нибудь брезгливость! Вы самого
Иуду готовы в постельку уложить и укрыть тепленьким одеяльцем!.. Не-ет!..
Вошел Леонид с котомкою за плечами.
- Палку свою я, кажется, здесь оставил.
Он взял в углу палку. Глаза его смотрели кротко, в них было то хорошее,
покорное и грустное, что Катя знала в нем в часы преследований и несчастий в
былые времена. У ней сжалось сердце.
- Куда ты пойдешь?
- Наших тут везде много, приют найду где угодно. До свидания! - мягко
сказал он.
- Погоди, Леня!
Катя быстро отрезала половину большого хлеба и подала ему.
- Э, дурочка, на что мне! Ведь у самих муки мало.
- Ну, ну, бери!
Он взял и вышел. Все молчали.


Муж и жена, с очумелыми глазами, полными отчаяния и усталости. С
утренней зари до поздней ночи оба беспомощно трепались в колесе домашнего
хозяйства, неумелые и растерянные. Пилили вдвоем дрова тупою пилою с
обломанными зубьями и злобно ссорились. Он колол поленья зазубренным
топором, то и дело соскакивавшим с топорища. Она доила корову, которой
смертельно боялась.
Корова брыкалась, ей связывали ноги. Жена опасливо доила, каждую минуту
готовая отскочить, а муж стоял перед мордою коровы, косился на рога, грозил
толстой палкой и свирепо все время кричал. И были у коровы такие же ошалелые
глаза, как у хозяев.
Ложились поздно ночью, - никак не успевали управиться раньше, а к пяти
утра нужно было вставать доить корову. Хоть бы раз выспаться всласть, - это
было их высшим блаженством, о котором не смели и мечтать. И результатом
чудовищной работы, выматывавшей все силы, было, что этот день, слава богу,
кое-как сыты.
Катя помнила их два года назад. Счастливая, милая семья на уютной своей
дачке, с детками, нарядными и воспитанными. Он тогда служил акцизным
ревизором в Курске. У нее - пушистые, золотые волосы вокруг веселого личика.
Теперь - лицо старухи, на голове слежавшаяся собачья шерсть, движения
вульгарные. Распущенные грязные ребята с мокрыми носами, копоть и сор в
комнатах, неубранные постели, невынесенная ночная посуда. И бешеные, злобные
ссоры весь день.
- Катерина Ивановна, вы гладите свое белье?
- Конечно.
Она с торжеством посмотрела на мужа.
- Что?
- "Что"! Совершенно бессмысленная трата сил. Нелепое щегольство, когда
и без того погибаем от работы.
- "Щегольство"! Катерина Ивановна, посмотрите на меня, - правда, какая
щеголиха? Ха-ха-ха!.. И то хуже кухарки всякой.


- Здравствуйте! Как живете?
- Плохо, конечно. Вещи распродаю, - этим питаюсь. А вы?
- Все вещи распродал. Ворую.
- Распродам - тоже останется воровать.


По-крымски медленно надвигалась весна. Высокое солнце лило на землю
нетерпеливый жар, но остывшее море перехватывало его и пускало в воздух
острый холодок. Неспешно набухали почки акаций и тополей. Миндальные
деревья, как повенчанные невесты, медленно сбрасывали свой воздушно-белый
наряд и одевались в плотные зеленые платья. Скворцы черными четками
усаживались к вечеру на холодеющие телеграфные проволоки, упоенно блеяли
козлятами, квакали лягушками, свистели, как чабаны. Без северной тревоги и
томления шла весна.
А в людях тревога. "Идут? Не идут?" Никто ничего не знал. Но
чувствовалось, - что-то надвигается, что-то ломается и трещит... Свирепее и
безудержнее становились реквизиции, разнузданнее войска. На дорогах казаки
отнимали у мужиков муку и вино, забирали хороших лошадей и оставляли взамен
своих, загнанных и охромевших. В городе офицеры сводно-гвардейского полка
ворвались в тюрьму, вывели тридцать бандитов и большевистских комиссаров и
расстреляли их на берегу моря. Богатые люди выезжали на пароходах в
Новороссийск, Батум, Константинополь.
Смелее становился народный говор и ропот. Дерзче грабежи в экономиях и
дачных поселках. Чаще поджоги. Безбоязненнее уклонения от мобилизации. В
потребиловке Агапов и Белозеров, осторожно оглядываясь, говорили, что
добровольцы, собственно, обманули народ, и что истинно народную власть могут
дать только большевики.
Привезли, наконец, муку в потребиловку. Сартановы уж неделю сидели без
хлеба и ели разваренные кукурузные зерна. Катя пришла получить муку.
В прохладной лавке с пустыми полками народу было много. Сидели, крутили
папиросы, пыхали зажигалками. Желтели защитные куртки парней призывного
возраста, воротившихся из гор. Болгарин Иван Клинчев, приехавший из города,
рассказал, что на базаре цена на муку сильно упала: буржуи бегут, везут на
пароходы все свои запасы, а дрягили, вместо того, чтобы грузить, волокут
муку на базар.
Штукатур Тимофей Глухарь злобно сказал:
- Ишь, сволочь какая! Народ с голоду дохнет, а они муку увозят!
Толстая болгарка с черными, как сажа, бровями спросила продавщицу Маню:
- Сколько катушка стоит?
- Сорок рублей.
- Господи, что же это!
Глухарь отозвался:
- Дай, большевики придут, - сорок копеек будет стоить. Они все это
спекулянтство уничтожут.
Катя, со всегдашнею своею привычкою говорить, что в душе, удивленно
поглядела на него.
- Тимофей! Как же вы совсем еще недавно говорили, что вы против
большевиков?
- А вам желается, чтоб у нас кадеты остались? Хе-хе! Не-ет! Довольно!
Поездили на наших шеях!
- Я вам не говорила, что мне желательно.
- Еще бы теперь говорить! Вы теперь затаилися. Чуете, что дело ваше
плохо.
Осторожные болгары с молчаливою усмешкой поглядывали на Катю. Русские
злорадно стали глумиться над добровольцами и ругать их. Веселый парень в
солдатской рубашке без пояса запел:

Пароходик идет, вода кольцами,
Будем рыбу кормить добровольцами!

Катя стала с чеком в очередь. Толстая болгарка подошла и стала перед
нею.
- Послушайте. Марина, не видите, - очередь? Что же вы вперед заходите?
- Мне некогда.
- И мне тоже некогда.
- Подождете. Что вам делать? Мы работаем, а вы на берегу голые лежите.
Кругом засмеялись. Подвыпивший столяр Капралов вдруг грозно спросил
болгарку:
- А кому какая польза, что ты работаешь? Кабы вы на общественную пользу
работали, то было бы дело. А вы зерно в ямы зарываете, подушки набиваете
керенками, - "работаем"! Сколько подушек набила? А приду к тебе, мучицы
попрошу для ребят, скажешь: нету!
Он властно отстранил болгарку и обратился к Кате:
- Становитесь, барышня, в свою очередь. А твое вот где место. Ее отец
хороший человек.
Болгары щурились и молча смотрели в стороны. Толстая болгарка не так уж
уверенно возразила:
- А мы нешто плохие?
- Вы не хорошие и не плохие. Он за народное дело в тюрьме сидел, бедных
даром лечит, а к вашему порогу подойдет бедный, - "доченька, погляди, там
под крыльцом корочка горелая валялась, собака ее не хочет есть, - подай
убогому человеку!" Ваше название - "файдасыз"*!.. Дай, большевики придут, -
они вам ваши подушки порастрясут!
______________
* Великолепное татарское слово, значит оно: "человек, полезный только
для самого себя". Так в Крыму татары называют болгар. (Прим. В.Вересаева.)

Катя получила полтора пуда муки и волоком вытащила мешок наружу.
По шоссе в порожних телегах ехали мужики. Катя подбежала и стала
просить подвезти ее с мешком за плату к поселку, за версту. Первый мужик
оглядел ее, ничего не ответил и проехал мимо. Второй засмеялся, сказал:
"двести рублей!" (В то время сто рублей брали до города, за двадцать верст.)
Из потребиловки мужик, с рыжеватой бородой и красными, обтянутыми
скулами, вынес свои покупки и стал укладывать в телегу. Катя быстро
спросила:
- Вы по шоссе поедете, мимо поселка?
Мужик, не оглядываясь, пробурчал:
- Нечего мне с тобой. Проходи!
Деревенские, сидевшие на скамеечке у потребиловки, засмеялись. Парень
Левченко, с одутловатым, в прыщах, лицом, в солдатской шинели, сказал:
- Тащи-ка на своем хребте. Ноне на это чужих хребтов не полагается.
Катя вспыхнула.
- Знаете, что? Когда на почте неграмотный человек просит меня написать
ему адрес на письме, - я не смеюсь над ним, потому что знаю: он не умеет
писать, а я умею. А мешок поднять у меня нет силы. Не хотите помочь - ваше
дело. Но как же вам не стыдно смеяться?
Сидевшие на скамейке молчали. Левченко улыбался нехорошею улыбкою.
Мужик в телеге удивленно взглянул на Катю и вдруг сказал:
- Садитесь.
И сам положил ее мешок в телегу.
Они затряслись по шоссе. Катя усаживалась на своем мешке и радостно
говорила:
- Ну, вот, видите: все-таки, все-таки люди добрее и лучше, чем кажутся!
Ведь вот стало же вам совестно! Но скажите, - почему все теперь стали такие
жестокие?
Мужик улыбнулся хорошею мужицкою улыбкою.
- Верно. Осатанел народ.
- Но почему же?
Он подумал, но не нашел ответа. Пошевелил плечами и стегнул кнутом
лошадь.
Легкий ветерок дул с залитых солнцем гор, пахло фиалками. Мужик
разговорился. Он был из соседней степной деревни. Рассказал он, как после
ограбления экономии Бреверна к ним в деревню поставили постоем казаков.
- Корми их, пои. Всё берут, на что ни взглянут - полушубок, валенки.
Сколько кабанчиков порезали, гусей, курей, что вина выпили. Девок за груди
хватают, и не моги им ничего сказать, - сейчас за шашку. А мы чем виноваты?
"К вам, - говорят, - след от колес ведет из экономии". Может, и из наших
кто. Мало ли с войны солдат воротилось. Да ведь он оказываться не станет;
если что своровал, схоронит. А к ответу всех поставили. Нашего брата, как
хочешь, обижай. У зятя моего в Бараколе кадеты стали лошадь отымать, он не
дает. "Я, говорит, через нее хлеб кушаю". - "Ну, вот покушай!" И из
ливарвера ему в лоб. Бросили в канаву и уехали. Старики в город пошли
жаловаться, все расписали, как было. Те опять приехали: "Вы, говорят,
жаловались?" - "Мы". Отхлестали нагайками и - ходу!
Катя в беспомощном негодовании оглядывала сверкавшие солнцем дали.

Страниц: Страница 4 из 19 << < 1 2 3 4 5 6 7 8 > >>

Скачать Вересаев В.В. – В тупике (.doc)


Просмотров: 13523 | Печать
Самое популярное
Delphi-Help - уроки Delphi, компоненты Delphi, книги Delphi, исходники Delphi, процедуры и функции Delphi и Pascal

  • Рейтинг@Mail.ru