Вересаев В.В. – В тупике




Дмитрий неохотно ответил:
- Розно. Есть части, совершенно черносотенные, только о том и мечтают,
чтобы воротить старое - например, сводно-гвардейский полк, высший командный
состав. Но офицерская молодежь, особенно некадровая, почти сплошь за
учредительное собрание.
Иван Ильич захохотал своим раскатистым смехом.
- И вы верите, что вас не проведут на мякине, как наивных воробушков?
Дмитрий слабо и виновато улыбнулся. Катя размешивала деревянной ложкой
заваренные кипятком отруби. Он спросил:
- Что это вы, Катя, мастерите?
- Месиво для поросенка. Сейчас пойду кормить. - Она надела пальто,
повязалась платком. - Хотите посмотреть поросенка моего?
- Пойдемте! Давайте, я миску понесу... Мама, мы сейчас.
- Только оденься, холодно.


Ветер шумно проносился сквозь дикие оливы вдоль проволочной ограды и
бешено бил в стену дачи. Над морем поднимался печальный, ущербный месяц.
Земля была в ледяной коре, и из блестящей этой коры торчали темные былки
прошлогодней травы.
Катя с Дмитрием зашли по ту сторону дачи. Под лестницею на мезонин был
чуланчик, из него неслось взволнованное хрюканье и повизгивание.
- Давайте миску. - Катя отперла дверь и исчезла с мискою в темноте
чулана. Послышался ее смеющийся голос: - Погоди, дурачок!.. Ах, ты, господи!
Миску опрокинешь!.. Пошел прочь! Ну, ешь!
Она вышла из чулана. Дмитрий протянул ей обе руки.
- Ну, Катя, здравствуйте!
И крепко пожимал ей руки, и смотрел в похорошевшее лицо.
- Рассказывайте, Катя, как вы тут живете.
- Как живу. Я всегда хорошо живу. Может, надоест, а сейчас очень
интересно все. Вот поросенок этот, - сколько нового, неожиданного, я и не
думала, что свиньи такие умные. Наседка уж сидит на яйцах. В стирке я нашла
новый способ. И еще очень интересно в кухне готовить. Вы знаете, - если
слушать, у всех вещей свои голоса. Каждая кастрюля на плите, каждая
сковорода имеет свой звук. Я, не глядя, слышу, когда закипает молоко, когда
каша густеет. Очень интересно в этом шипенье и клокотанье ловить чуть
слышные живые голоса. И новые кушанья выдумывать. Не видишь времени. Дни,
как стрелки: проносятся - жжик, и падают.
Дмитрий смотрел на нее говорящими глазами и улыбался.
- Смотрю я на вас, и мне вспоминается Паскаль. Он говорит, что мысль
наша всегда обращена к прошедшему и будущему, а о настоящем мы никогда не
думаем, и поэтому никогда не живем, - только все надеемся жить... А вот вы
это умеете, - из всего извлекать настоящее. Как это редко!
- Ну, Дмитрий, это все пустяки. Расскажите про себя. Правду. Что у вас?
- Что у нас... Катя, так скверно, так скверно, что хуже и нельзя! Нигде
никаких решительно корней, народ относится к нам враждебно, весь пропитан
большевистской злобой, совершенно одичал, звериные стали глаза и звериные
алчные лапы, - только рвать, забирать себе все, что увидят. И сам тоже
звереешь. Кругом кровь, грязь без конца. И в каком-то далеком прошлом
представляется, - лампа с зеленым абажуром, Эсхил, Гераклит, несравненный
мой Эрвин Роде, Виламовиц. И кажется, - никогда уже, никогда это никому не
будет нужно. Происходит новое нашествие варваров. Ведь, по существу, это
война против культуры, против всех высших духовных ценностей. Вместо науки -
публицистика "Правды", вместо поэзии - Демьян Бедный, вместо живописи -
толстопузые попы и звероподобные генералы на плакатах.
- Дмитрий, нельзя так. Это же временное.
- Временное? А культура гибнет, кругом всё разрушают, жгут,
разваливают. Что мне до того, что в свое время пришло Возрождение? А
Венера-то Милосская - без рук, фидиевы скульптуры безголовые, от Архилоха,
Сафо, Гераклита остались одни клочья. А главное, и в народ я теперь потерял
всякую веру. Теперь он открыл свой подлинный лик, - тупой, алчный, жестокий.
Какой беспросветный душевный цинизм, какая безустойность! В самое дорогое, в
самое для него заветное наплевали в лицо, - в бога его! А он заломил
козырек, посвистывает и лущит семечки. Что теперь когда-нибудь скажут его
душе Рублев, Васнецов, Нестеров?
Растрепанные тучи мчались по небу, бесшумные и стремительные. Ветер,
как взбесившаяся хищная птица, налетал из-за угла, толкал обоих в спину и
начинал яростно трепать оледенелые ветки акаций и тополей.
- Холодно вам, Дмитрий? А правда, не хочется уходить?
- Ничего, пусть холодно.
- Вот что. Пойдем на террасу. Она на юг, там тихо.
Стульев не было на террасе, был только большой садовый стол. На столе
кучами лежала мерзлая земля, черепки разбитых садовых горшков, путаная
мочала. Шум ветра был меньше слышен, но зато море грохотало. Под
студено-зеленоватым лунным светом белые водяные горы вырастали, казалось,
перед самой террасой и вдруг проваливались куда-то.
- Дмитрий, зачем вы все-таки идете вместе с ними? Неужели вы не
чувствуете, за что борются ваши?
Дмитрий озлобленно ответил:
- За что бы ни боролись! С кем угодно, только против этих мерзавцев!..
Ох, Катя, вы их тут не знаете, в своем далеке. Если бы увидели своими
глазами, - прокляли бы жизнь, прокляли бы все на свете... - Он взволнованно
замолчал. - Я никому не хотел рассказывать, - ну, вам расскажу. Только не
говорите никому. Я тут привез Агаповым кой-какие вещички их убитого сына
Марка. Он убит, да. Но как... Под Татаркой был у нас бой. Впереди матросы
шли на нас, в кожаных куртках, - сомкнутой колонной, по германскому образцу.
Нужно отдать справедливость, - как львы, шли под пулеметным огнем. К вечеру
разбили нас и погнали. Ротный наш командир упал с простреленной ногою,
махнул нам рукой и устроил себе смерть под музыку.
- Это что такое?
- Ручную гранату под голову, дернуть капсюль и трах!.. Это у нас
называется смерть под музыку. Чтоб живым не попасться в их руки...
Рассеялись мы во все стороны. Едет в тачанке мужчина мещанистого вида.
Револьвер ему ко лбу, снял с него пиджак, брюки, переоделся и побежал
балкою.
Катя вздрогнула.
- Вот вы еще чем можете возмущаться! - улыбнулся Дмитрий. - Вижу,
тащится Марк, на руке несет другую свою руку, раздробленную в локте. Повел
его. Уж ночь. Вдали лай собак, огни. Осторожно подходим, вдруг: "Стой! Кто
идет?" Взяли нас, повели. Железнодорожный полустанок, весь зал набит
матросами. Огромный, толстый матрос, - я бы под мышку подошел ему, -
подходит ко мне: "Кто такой?" - Мещанин, говорю, мелитопольский. Вижу,
раненый человек, повел его, не знаю, кто таков. - "А-а, - говорит, - ваше
благородие!" Развернулся и кулаком Марка в ухо.
- Раненого?
- Раненого. Пошел он летать под кулаками и пинками по всему залу.
Перебитая рука мотается, вопль, - понимаете, животный вопль зверя, которого
забивают насмерть...
Катя глухо застонала.
- Не надо!
Дмитрий беспощадно продолжал:
- Скоро замолк, а тело все летает из конца в конец. Тяжелыми сапогами с
размаху в лицо, хохот, грубые шуточки... Толстый ко мне: "Ну-ка, товарищ,
пойди сюда!" Руку мне за пазуху. Нащупал во внутреннем кармане жилетки
бумажник, вытаскивает. А там удостоверение мое, - поручик Дмитревский.
Развернулся наотмашь, и дальше я ничего не помню... Очнулся в комнатке
кассира, в окошечко билетной кассы из зала свет. Лежит рядом Марк с
раздутым, черным лицом, со стеклянными глазами, уж не дышит. Ощупываю себя.
Тело ноет, но кости целы. Вдали выстрелы, все ближе. Пулемет затрещал,
звенят разбитые стекла. Суматоха, матросы попадали на пол. - "Это
недоразумение! Свои!" Комиссар к телефону. Вдруг - "ура!" Нет, не "свои"...
Граната ручная в залу, матросы поскакали в окна, выстрелы, лампа упала и
потухла. Открывается дверь, входят двое в нашу комнатку, один нажал кнопку
электрического фонарика карманного, свет упал на его рукав, - череп с
перекрещенными мечами. Марковцы!.. Я хотел крикнуть, и только мог застонать.
Они назад. - "Господа! Тут еще товарищи!" Я собрал все силы, крикнул: "свои!
свои!" И опять потерял сознание.
Он замолчал. Катя вздрагивала короткими толчками всего тела.
Ветер завыл и с шумом пронесся поверху. Чудовищные волны лезли на
берег, шипели пеною, разбивались с гулким, металлическим звоном и,
задохнувшись, ползли назад.
- И вот теперь, Катя, подумайте...
- Не надо говорить... - Катя блуждала вокруг глазами. - Что это за звон
кругом? Такой нежный-нежный?
Дмитрий с недоумением смотрел на нее.
- Я не слышу. Море гудит.
Катя настойчиво сказала.
- Нет, другой какой-то звон. Стеклянный, особенный.
- А ведь правда.
- Ах, вот что! Это ветки оледенелые звенят... Как странно!
Они подошли к перилам. Ледяшки, облепившие ветки акаций, стукались под
ветром друг о друга, и мелодический, тихий, хрустальный звон стоял в
воздухе, независимый от медного рева моря.
- Пойдем, - сказала Катя.
Они пошли. За домом рев моря стал глуше, и яснее раздавался по всему
саду таинственный, нежный хрустальный звон.
Катя остановилась.
- Дмитрий! - Она, задыхаясь, смотрела на него. - Митя! Милый мой! Так
вот что тебе приходится там...
Она вдруг охватила его шею руками и крепко поцеловала.
- Катя!
Девушка припала к его плечу, он заглядывал в ее румяное от холода,
небывало-прекрасное лицо и целовал в губы, в глаза.


Катя, спеша, развешивала по веревкам между деревьями сверкающее
белизною рваное белье. С запада дул теплый, сухой ветер; земля, голые ветки
кустов, деревьев, все было мокро, черно, и сверкало под солнцем. Только в
углах тускло поблескивала еще ледяная кора, сдавливавшая у корня бурые
былки.
Пришел, наконец, штукатур Тимофей Глухарь с сыном Мишкой. Иван Ильич
сговорился с ним.
- Ладно, пятьдесят рублей. Только уж хорошенько все замажьте,
перемените, где нужно, черепицы. Года два, говорите, простоит крыша?
- И пять простоит, ручаюсь вам... Где известка? Мишка, пойдем.
Они замешивали известку. Иван Ильич спросил:
- Вы, говорят, большевик?
Тимофей поспешно ответил:
- Какой я большевик, что вы! Хулиганье это, мошенники, - слава богу,
нагляделись на них.
- А ведь вы были в революционном комитете при первом большевизме.
- Заставили идти, что ж было делать? Не пошел бы - на мушку. А мне своя
жизнь дорога.
Иван Ильич обрадовался и стал рассказывать о большевистских зверствах в
России, о карательных экспедициях в деревнях, о подавлении свободы мысли
среди рабочих, о падении производительности труда, о всеобщем
бездельничестве.
Глухарь поддакивал.
- Это действительно! Да, конечно! Разве наш народ на всех станет
работать! Каждый только и норовит для себя урвать.
Парень Мишка с неопределенною усмешкой слушал.
Катя развесила белье и поспешила к Дмитревским.
Профессорша пекла на дорогу Дмитрию коржики, профессор в кабинете
готовился к лекции.
- А где Дмитрий?
- Дрова колет в сарае, сейчас придет. - Наталья Сергеевна почему-то
сильно волновалась. - А вы знаете, мы вчера с Митей засиделись до пяти часов
утра.
В дверь постучались. Срывающийся женский голос спросил:
- Можно войти?
Наталья Сергеевна побледнела.
- Княгиня. Вы знаете, я ей утром письмо-таки послала. Ах, боже мой!..
Можно, можно!
Растерянно улыбаясь, она суетливо пошла к двери. Княгиня вошла, - с
огромными, широко открытыми глазами, с неулыбающимся лицом.
- Наталья Сергеевна! Я сейчас получила ваше странное письмо... Как вам
это могло прийти в голову? Да разве бы я позволила себе так шутить с вами?..
Хорошо ли вы везде искали?
- Кажется, все переглядела.
- Ведь вы, я помню, на туалет кольцо положили. Отодвигали вы туалет?
Наталья Сергеевна поспешно ответила:
- Нет.
- Позвольте, я посмотрю.
Княгиня стала отодвигать туалет. Наталья Сергеевна продолжала сидеть на
месте.
- Ну, так и есть! Вот же оно! У плинтуса лежало, среди сора.
Она поднялась и протянула кольцо.
- Ах, так вот, где было... Да. Да.
Наталья Сергеевна взяла кольцо, избегая смотреть княгине в глаза. И та
тоже не смотрела. И говорила облегченно:
- Ну вот! Слава богу! Я так рада... И как вы могли подумать, что я
стала бы с вами так шутить. Не хватало бы, чтобы вы меня в краже
заподозрили! - весело засмеялась она.
- Что вы, княгиня! - всполошилась Наталья Сергеевна.
Княгиня посидела немножко и ушла. Из кабинета вышел профессор и
остановился на пороге. Молчали. Катя спросила:
- А вы смотрели за туалетом?
Наталья Сергеевна заговорщицки ответила:
- Все, все пересмотрела! Несколько раз отодвигала. И сору-то там
никакого уж не было, я все вымела. А она так сразу и нашла!
Профессор поморщился и пошел обратно к себе в кабинет. Вошел с террасы
Дмитрий.
- Ну, мама, дров наколол тебе на целый месяц. А-а, Катя!.. Мама, мы
сейчас пройдемся, мне нужно отнести Агаповым вещи Марка.
- Скорей только возвращайтесь. Через полчаса завтрак будет готов.
Катя с Дмитрием вышли. Дмитрий сказал:
- Забыл я топор в дровяном сарае. Зайдем, я возьму.
В сарае Дмитрий обнял Катю и стал крепко целовать. Она стыдливо
выпросталась и умоляюще сказала:
- Не надо!
- Ну, Катя...
- Вот сколько ты дров наколол!.. Где же топор?
- Э, топор! Его вовсе тут и нету.
Дмитрий крепко сжимал Кате руки и светлыми глазами смотрел на нее. Она
сверкнула, быстро поцеловала его и решительно двинулась к выходу.
- Пойдем!
Они пошли вдоль пляжа. Зелено-голубые волны с набегающим шумом падали
на песок, солнце, солнце было везде, земля быстро обсыхала, и теплый золотой
ветер ласкал щеки.
Катя просунула руку под локоть Дмитрия и сказала:
- Вот что, Митя! Что ты вчера рассказал про себя, про Марка, - это
что-то такое огромное, - как будто все эти горы вдруг сдвинулись с места и
несутся на нас. Я всю ночь думала. Это и есть настоящая война. Если люди
могут друг друга убивать, все жечь, разрушать снарядами, то пред чем можно
тут остановиться? Так уж много нарушено, что остальное пустяки. А когда идут
рыцарства и всякие красные кресты, это значит, что такие войны изжили себя и
что люди сражаются за ненужное. И знаешь, мне начинает казаться: когда
победитель бережно перевязывает врагу раны, которые сам же нанес, - это еще
ужаснее, глупее и позорнее, чем добить его, потому что как же он тогда мог
колоть, рубить живого человека? Настоящая война может быть только в злобе и
ненависти, а тогда все понятно и оправдательно.
Дмитрий слушал с серьезным лицом, с улыбающимися для себя тонкими
губами.
- Это оригинально.
- Нет, это правда. И вот, Митя... Те матросы, - они били, но знали, что
и их будут бить и расстреливать. У них есть злоба, какая нужна для такой
войны. Они убеждены, что вы - "наемники буржуазии" и сражаетесь за то, чтобы
оставались генералы и господа. А ты, Митя, - скажи мне по-настоящему: из-за
чего ты идешь на все эти ужасы и жестокости? Неужели только потому, что они
такие дикие?
В глазах Дмитрия мелькнули страдание и растерянность, как всегда при
таких разговорах.
- Это, Катя, сложный вопрос.
- Ничего не сложный.
Дмитрий украдкою оглянулся, поднес Катину руку к губам и шепотом
сказал:
- Зачем, зачем теперь об этом говорить? Катя! Так у нас мало времени, -
давай забудем обо всем. Когда мы опять свидимся! А мы будем ворошить то,
чего все равно не изменить... Вот дача Агаповых. Зайдем.
- Я с какой стати? Не хочу я к ним. Я тебя здесь подожду.
- Ну, хорошо. Только отдам, и сейчас.
Он ушел. Садовник вскапывал клумбы у широкой террасы. Маленькая, сухая
Гуриенко-Домашевская стояла у калитки своей виллы и сердито кричала на
человека, сидевшего на скамеечке у пляжа.
- Пьянчужка несчастный! Тут тебе не кабак! Думаешь, большевики близко,
так и нахальничаешь! Подожди, пока твои большевики подойдут!
Человек на скамейке отругивался. Катя узнала пьяницу столяра Капралова,
сторожа Мурзановской дачи. Гуриенко ушла. Катя подошла к нему.
- Чего это она?
- Хе-хе! Ч-чертово окно! Пошел, говорит, прочь отсюдова, мужик! Не смей
тут петь, мне беспокойство!.. Да разве я у тебя? Я на бережку сижу, никого
не трогаю... Какая язвенная! Сижу вот и пою!..

Мой полштоф в кармане светит,
Рюмки гаснут на носу,
Ночью нас никто не встретит,
Мы проспимся на мосту...

Ты, говорит, большевик! Нет, говорю, я не большевик. А все-таки, когда
большевики придут, - ей-богу, голову тебе проломлю!
- А вы не большевик?
- Нет, не большевик! Когда в летошнем году экономию Бреверна разносили,
я им прямо объяснил: то ли вы большевики, то ли жулики, - неизвестно. Тащит
кажный, что попало, - кто плуг, кто кабанчика; зеркала бьют. Это, я говорю,
народное достояние, разве так можно? Вот дайте мне бутылочку винца, - очень
опохмелиться хочется. "Ишь, - говорят, - какой смирный!" Да-а... А вы что
такое делаете? За это они меня теперь ненавидют... Жизнь разломали, - как ее
теперь налаживать? И с той, и с другой стороны идет русский народ. Братское
дело! Брат на брата, товарищ на товарища!
Глаза у него были умные и серьезные, тою интеллигентною серьезностью,
при которой странно звучало: "кажный" и "в летошнем году". Катя из глубины
души сказала:
- Ах, Капралов, зачем вы пьете!
- Гм! Как пью, - все видят. А как работаю - никто не замечает!
- Катерина Ивановна!
К ним бежала от дачи Ася Агапова.
- Катерина Ивановна! Мы арестовали Дмитрия Николаевича, не выпускаем
его, пока не выпьет кофе. А он рвется к вам, совесть его мучит, и кофе
останавливается в горле. Сжальтесь над ним, зайдите к нам!
Была она хорошенькая и вся сверкала, - глазами, улыбкою, открытою
шейкою. Катя увидела, что не отделаешься, и встала. Капралов, когда она с
ним прощалась, придержал ее руку.
- А только все-таки имейте в виду: будет народное одоление. Все равно,
как мошкара поперла. Нет сильнее мошки, потому, - ее много. А буржуазии -
горстка. И никогда ей теперь не одолеть. Проснулся народ и больше не заснет.
У Агаповых было чисто, уютно и тепло, паркет блестел. На белой скатерти
ароматно дымился сверкающий кофейник, стояло сливочное масло, сыр, сардинки,
коньяк. Деревенский слесарь Гребенкин вставлял стекла в разбитые окна.
Катя со всеми поздоровалась, подошла и к Гребенкину, протянула ему
руку.
- Александр Васильевич, вы разве и стекольщик? Ведь вы же слесарь?
Гребенкин, с впалою грудью, исподлобья взглянул обрадованными глазами и
развязным от стеснения голосом ответил:
- Я на все руки мастер: и слесарь, и стекольщик, и огородник, и
спекулянт.
- Екатерина Ивановна, садитесь кофе пить, - позвала г-жа Агапова.
Катя чувствовала, - всем стало враждебно-смешно, что она поздоровалась
с Гребенкиным за руку.
Г-жа Агапова рассказывала Дмитрию, как ночью кто-то выбил у них на даче
стекла, как ограбили по соседству богатого помещика Бреверна.
- До чего дошло! До чего дошло! А как мы все радовались революции! Я
сама ходила в феврале с красным бантом...
Муж ее, невысокий, с остриженною под машинку головою и коротко
подрезанными усами, курил сигару и ласково улыбался.
- Ну, что же, ну, говорите нам прямо: как у вас дела в армии? -
допрашивала Агапова. - Сумеете вы нас защитить или нет?
Дмитрий посмеивался.
- Сумеем!
Чахоточный адвокат Мириманов, - у него была в поселке дачка, и он по
праздникам наезжал из города отдохнуть, - покосился на стекольщика и знающим
голосом тихо сказал:
- Скоро уж не будет надобности вас защищать.
- Почему?
Мириманов посмеивался своими умными глазами.
- Скоро все так переменится, что вы даже не ожидаете. - Он помолчал. -
Ленин уже два месяца ведет тайные переговоры с великим князем Борисом
Владимировичем. Будет инсценирован государственный переворот. Идейные вожаки
большевизма заблаговременно исчезнут, а всех скомпрометированных прохвостов
оставят на расправу, чтобы окружить большевизм мученическим ореолом и уйти с
честью. Ленин, Троцкий и другие получают пожизненную пенсию по пятьдесят
тысяч рублей золотом и обязуются уехать в Америку.
- Дай-то бог! - вздохнула Агапова. - Там с ними уж легче будет
управиться.
Борис, племянник Мириманова, шушукался с Асей. Лицо у него было
бледное, а глаза томные и странно-красивые. Барышни Агаповы сверкали тем
особенным оживлением, какое бывает у девушек только в присутствии молодых
мужчин. Они изящно были одеты, и красивые девические шеи белели в вырезах
платьев. Глаза их, когда случайно останавливались на Кате, вдруг гасли и
становились тайно-скучающими и маловидящими.
Катя решительно отказалась от кофе, - потому что она была голодна,
потому что ей очень хотелось всего этого вкусного после мерзлой картошки и
чаю из шиповника. Дмитрий сидел с Майей, сестрой Аси, они с увлечением
говорили о несравненной красоте православного богослужения. Майя смотрела
медленными, задумчивыми глазами Магдалины, под взглядом которых так хорошо
говорится.
Ася села за рояль и стала петь. Все песни ее были какие-то особенные,
тайно-дразнящие и волнующие. Пела об ягуаровых пледах и упоительно мчащихся
авто, о лиловом негре из Сан-Франциско, о какой-то мадам Люлю, о сладких
тайнах, скрытых в ласковом угаре шуршащего шелка, и обжигающе-призывен был
припев:

Мадам Люлю,
Я вас люблю!
Ей шепчут страстно и знойно...

Остро вспыхивали брильянты в серьгах Аси. И была дурманящая,
сладострастно-ластящаяся красота в ее песнях. И только мешал шум стекольщика
и его чахоточный, как будто намеренно-громкий кашель.
И сверкало солнце. И мягко качались за окнами малахитово-зеленые волны.
На Катю музыка всегда действовала странно: охватывало сладкое, безвольное
безумие, и душа опьяненно качалась на колдовских волнах, без сил и без
желания бороться с ними.
Подошел Дмитрий. От него слегка пахло дорогим коньяком. Он сказал
извиняющимся голосом:
- Пять минут еще посидим и уйдем. Знаешь, после бивачной жизни так
приятна эта чистота, блеск, эти оживленные лица...
Старик Агапов тоже подошел.
- Странно, знаете, слушать... Девочка, с ее чистой душой, совсем сама
не понимает, что поет. Вон, послушайте-ка!
И, благодушно улыбаясь, он потирал руки.



Страниц: Страница 2 из 19 << < 1 2 3 4 5 6 > >>

Скачать Вересаев В.В. – В тупике (.doc)


Просмотров: 12088 | Печать
Самое популярное

  • Рейтинг@Mail.ru