Вересаев В.В. – В тупике



      И ангелы в толпе презренной этой
      Замешаны. В великой той борьбе,
      Какую вел господь со князем скверны,
      Они остались - сами по себе.
      На бога не восстали, но и верны
      Ему не пребывали. Небо их
      Отринуло, и ад не принял серный,
      Не видя чести для себя в таких.
         Данте. "Ад", III. 37 - 42.


ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Жил старик со своею старухой
У самого синего моря...

В бурю белогривые волны подкатывались почти под самую террасу белого
домика с черепичною крышею и зелеными ставнями. В домике жил на покое, с
женой и дочерью, старый врач-земец Иван Ильич Сартанов, постоянный участник
пироговских съездов. Врачам русским хорошо была знакома его высокая, худая
фигура в косоворотке под пиджаком, с седыми волосами до плеч и
некурчавящеюся бородою, как он бочком пробирался на съезде к кафедре, читал
статистику смертных казней и в заключение вносил проект резкой резолюции,
как с места вскакивал полицейский пристав и закрывал собрание, не дав ему
дочитать до конца. Во время войны он стал было подводить на съезде
статистику убитых и раненых на фронте, обронил слово "бойня" и очутился в
Бутырках. Год назад, уже при Советской власти, он выступил в обществе врачей
своей губернии с безоглядною, как всегда, речью против большевистских
расстрелов. Чрезвычайка его арестовала и отправила в Москву с двумя
спекулянтами и черносотенцем-генералом. По дороге Иван Ильич вспомнил
молодость, как два раза бегал из сибирской ссылки, ночью на тихом ходу
соскочил с поезда и скрылся. Друзья добыли ему фальшивый паспорт, и он, с
большими приключениями, перебрался в Крым.
Бешено дул февральский норд-ост, потому Иван Ильич рубил дрова в сарае.
Суетливо заглянула в сарай Анна Ивановна, с корзинкой в руке.
- Иван Ильич, я иду в потребилку, а Катя стирает белье. Брось рубить,
пойди, заправь борщ. Возьми на полке ложку муки, размешай в полстакане
воды, - холодной только, не горячей! - потом влей в борщ, дай раз вскипеть и
поставь в духовку. Понял? Через полчаса будем обедать, как только ворочусь.
Она беспокойно заглянула в истомленное его лицо и поспешно пошла к
калитке.
Иван Ильич направился в кухню, долго копался на полке в мешочках,
размешал муку и поставил борщ на плиту. Вошла Катя с большим тазом
выполосканного в море белья. Засученные по локоть тонкие девические руки
были красны от холода, глаза упоенно блестели.
- Смотри, папа, как белье выстирала.
Иван Ильич со страхом глядел на закипавшую кастрюлю.
- Да, да! Очень хорошо... Погоди, как бы не убежало!..
- Да не убежит. Посмотри! - Она развернула перед ним простыню. - Как
снег под солнцем! Подумать можно, жавелевой водой стирано! Ну, теперь могу
сказать, умею стирать. Скажи же, - правда, хорошо?
- Ну, хорошо, конечно!
- Я нашла секрет, как стирать. И как мало мыла берет!
- Охота класть на это столько сил. Побелее, посерее, - не все равно!
- Ну, уж нет! Делать, так по-настоящему делать... Как снег у нас на
горах! Ах, как интересно!.. Ну-у, как ты мало восхищаешься!
- Погоди! Закипело!
Он озабоченно снял кастрюлю с плиты и поставил в духовку. Катя с
одушевлением говорила:
- Я тебе объясню, в чем дело. Совсем не нужно сразу стирать. Сначала
нужно положить белье в холодную воду, чтоб вся засохшая грязь отмокла. Потом
отжать, промылить хорошенько, налить водой и поставить кипеть...
- Ну, матушка, я этого не пойму... Нужно идти дрова рубить.
- И все, больше ничего! Немножко только протереть... Ужасно интересно!
Пойду вешать.
Иван Ильич побрел в сарай, опять взялся за дрова. Движенья его были
неуверенные, размах руки слабый. Расколет полено-другое, - и в изнеможении
опустит топор, и тяжело дышит, полуоткрыв беззубый рот.
Донесся крик Кати:
- Папа, обедать! Мама пришла.
Иван Ильич взвалил на плечи вязанку дров и с бодрым видом вошел в
кухню. Анна Ивановна сидела на табуретке с бессильно свисшими плечами, но
при входе Ивана Ильича выпрямилась. Он свалил дрова в угол.
- Ну, что, достала керосину?
- Нету в потребилке. Даром только прошлась. И муки нету.
Катя поставила на стол борщ. Анна Ивановна подняла крышку, заглянула в
кастрюлю и обомлела.
- Чего ты туда насыпал?
Иван Ильич обеспокоенно ответил:
- Как чего? Муки, как ты сказала.
- Ах, ты, боже мой! Так и есть!.. - Она зачерпнула борщ разливательной
ложкой и раздраженно опустила ее назад. - Ты туда картофельной муки всыпал,
получился кисель... Как ребенок малый, ничего нельзя ему доверить.
- Да что ты? Неужто картофельной? - Иван Ильич сконфузился.
- Как же ты не видел, что картофельная мука?
- Я вижу, белая мука, а какая, - кто ее знает! Ну, ничего! Ведь все
питательные вещества остались. Дай-ка, попробую. Ну, вот. Очень даже вкусно.
Анна Ивановна, чтоб овладеть собою, стала раскладывать на плите дрова
для просушки. Катя жадно ела и, откусывая хлеб, говорила:
- Хлеб-то зато какой вкусный! Настоящий пшеничный, и ешь, сколько
хочешь. А помните, в Пожарске какой выдавали: по полфунта в день, с соломой,
наполовину из конопляных жмыхов!
Поели постного борща и мерзлой, противно-сладкой вареной картошки без
масла, потом стали пить чай, - отвар головок шиповника; пили без сахару.
После несытной еды и тяжелой работы хотелось сладкого. Каждый старался
показать, что пьет с удовольствием, но в теле было глухое раздражение и
тоска.
Анна Ивановна обеспокоенно сказала:
- А Глухарь Тимофей опять не пришел крышу чинить. Третий раз
обманывает, что же это будет, как дожди пойдут!..
Катя вдруг рассмеялась.
- Господа, помните прежние времена, как, бывало, все ужасались на жизнь
студентов? Бедные студенты! Питаются только чаем и колбасой! Представьте
себе ясно: настоящий китайский чай, сахар, как снег под морозным солнцем,
французская булка румяная, розовые ломтики колбасы с белым шпиком... Бедные,
бедные студенты!
Все рассмеялись. Уж очень, правда, смешно было вспомнить и сравнить.
Стало весело, и раздражение ослабело. Катя, смакуя, продолжала:
- Или, помните, калоши студенческие? Тусклые потрескавшиеся, с
маленькой только дырочкой на одной пятке! Вы подумайте: калоши! Домой не
приносишь лепешек грязи, чулки сухие и только чуть мокро в одной пятке!..
Правда, бедные студенты?
Наружная дверь без стука открылась, вошла в кухню миловидная девушка в
теплом платке, с нежным румянцем, чудесными, чистыми глазами и большим
хищным ртом.
- Добрый день!
- А, Уляша!.. Садитесь, попейте чайку.
Девушка поставила на стол две бутылки молока, покраснела и села на
табуретку. Иван Ильич, расхаживая по кухоньке, спросил:
- Ну, что хорошенького слышали про большевиков? Где они сейчас?
- Вы, чай, лучше знаете.
- Откуда же нам знать?
- Вчера почта из города проезжала, ямщик сказывал, - в Джанкое.
Иван Ильич захохотал.
- Ого! Быстро они у вас шагают!.. Что же, ждут их на деревне?
Уляша промолчала и с неопределенною улыбкою взглянула в угол.
- Большевиков-то у вас, должно быть, не мало.
- Кто ж их знает... - Она застенчиво улыбнулась и вдруг: - Да все
большевики!
- Вот как?
- И папаша большевик, и все наши большевики.
- И вы тоже?
- Ну, да.
- А что такое большевизм?
- Сами знаете.
- Нет, не знаю. Каждый по-своему говорит.
- Представляетесь.
- Ну, все-таки, - что же такое большевизм?
Уляша помолчала.
- Дачи грабить.
- Что?!
- Дачи ваши грабить.
Иван Ильич громко захохотал на всю кухню.
- Точно и верно определила. Молодец Уляша!
Катя сказала:
- Вот, Уляша, вы говорите, что и вы большевичка. Что же, и вы пойдете,
например, нас грабить?
- Все пойдут. Уж теперь сговариваются. Отказываться никому не позволят.
А нам что ж свое терять?
- Почему же именно дачников грабить?
- Они богатые.
- А мужики у вас в деревне не богатые? Вон, Албантов осенью одного вина
продал на сто двадцать тысяч. Сами же вы говорили, что у каждого мужика
спрятано керенок на двадцать - тридцать тысяч. И все у них есть, всякая
скотина. Где же нам, дачникам, до них?
- Нет, мужики не считаются богатыми.
- Да почему же? Вон, у вашего отца - две лошади, две коровы, гуси,
свинья, десятка два барашков... Да вы бы дня, например, не стали есть так,
как мы едим. Теперь только мужики у нас и богаты.
- Мы работаем. А дачники все лето на берегу лежат голые, да цветы по
горам собирают.
Катя возмутилась. Она стала говорить об интеллигентном труде, о тяжести
его. Потом стала объяснять, что большевики хотят лишить людей возможности
эксплуатировать друг друга, для этого сделать достоянием трудящихся землю и
орудия производства, а не то, чтоб одни грабили других.
Возмутился Иван Ильич и напал на Катю.
- Это ты о социализме говоришь, а не о большевизме. Зачем ты тогда
уехала из Совдепии?.. Нет, Уляша, большевизм именно в том, как вы говорите:
грабь, хватай, что увидишь, не упускай своего! Брось работать и
бездельничай. И только о себе самом думай.
Уляша выпила чай, сказала "спасибо" и встала.
- Папаша велел сказать, что с завтрашнего дня молоко по три рубля
кварта.
Анна Ивановна всплеснула руками.
- Да что ты, Уляша, говоришь! Было полтора и вдруг три рубля, вдвое
дороже!
- И потом больше не велел вам носить, сами ходите. Много, говорит,
время уходит.
Иван Ильич решительно сказал:
- Ну, нечего тогда разговаривать. Столько платить не можем. Не надо.
Пейте сами.
Глаза Уляши стали серьезными, она значительно ответила:
- Мы сейчас молока не пьем: великий пост.
Иван Ильич захохотал.
- Молоко пить нельзя, а людей грабить можно! Нет, Уляша, вы просто
прелесть!
- В город будем возить сметану, творог.
- Ну, и возите себе.
Уляша застенчиво улыбнулась, покраснела и сказала:
- До свиданья вам!
- До свиданья.
Катя протянула печально:
- Значит, и без молока!
Иван Ильич сердито накинулся на нее:
- Я не понимаю, с чего ты вдруг вздумала защищать пред нею большевизм.
Удивительно своевременно!
- Пусть же она знает, что такое большевизм в идее.
- "В идее!.." Чрезвычайки, расстрелы, разжигание самых хамских
инстинктов - и идея!
Они стали спорить, сердясь и раздражаясь. Иван Ильич махнул рукою и
ушел в спальню.
Лег на постель и стал читать газету. В обычном старом стиле сообщалось
о доблестных добровольческих частях, что они, "исполняя заранее намеченный
план", отступили на восемьдесят верст назад; приводилось интервью с
главноначальствующим Крыма, что Крыму большевистская опасность безусловно не
грозит; сообщалось, что Троцкий убит возмутившимися войсками, что по всей
России идут крестьянские восстания, что в Кремле всегда стоит наготове
аэроплан для бегства Ленина. Ничему этому не верилось, но все-таки приятно
было читать.
Из деревни за Иваном Ильичом приехал на линейке красавец-болгарин: жена
его только что родила к истекает кровью. Иван Ильич поехал. У роженицы
задержался послед. Иван Ильич остановил кровотечение, провозился часа
полтора. На прощание болгарин, стыдливо улыбаясь, протянул Ивану Ильичу
бумажку и сказал:
- Вот примите малость!
Домой Иван Ильич воротился в сумерках. Катя спросила:
- Сколько тебе заплатили?
Он усмехнулся.
- Вот какая хозяйственная стала! Все сейчас же о деньге!
- Нет, серьезно, - сколько?
Иван Ильич неохотно ответил:
- Три рубля.
Катя ахнула.
- А фунт хлеба стоит семьдесят пять копеек! Значит, четыре фунта хлеба,
гривенник на прежние деньги! Да как же ему не совестно! Ведь это Албантовы,
первые богачи в деревне, они осенью одного вина продали на сто двадцать
тысяч. Как же ты его не пристыдил, что так врачу не платят?
Иван Ильич решительно и серьезно ответил:
- Этим не торгуют и об этом не торгуются. Оставим.
- Да, выгодно для них! Сами за бутылку молока полтора рубля берут, а
доктору платят трешницу. Вот где настоящие эксплуататоры!
- Марфа, Марфа! О многом печешься! - вздохнул Иван Ильич и пошел к
себе.
Начиналась самая трудная пора дня. Керосину не было, и освещались
деревянным маслом: в чайном стакане с маслом плавал пробочный поплавок с
фитильком. Получался свет, как от лампадки. Нельзя было ни читать, ни
работать. Анна Ивановна вязала у стола, сдвинув брови и подняв на лоб очки.
Когда-то она была революционеркой, но давно уже стала обыкновенной
старушкой; остались от прежнего большие круглые очки, и то еще, что она не
верила в бога. Иван Ильич медленно расхаживал по узкой спаленке, кипя от
вынужденного бездействия. В железной печке полыхали дровешки, от нее шел
душный жар. По крыше шумел злобный норд-ост, море в бешенстве бросало на
берег грохочущие волны. Катя убралась с посудою и ушла в бывшую коморку для
прислуги за кухней, где она теперь жила зиму. Там, не жалея глаз, она села с
книгой к своей коптилке.


Вечером пили в кухне чай. Снаружи в кухонную дверь постучались. Иван
Ильич отпер.
- А-а, профессор!
Вошел профессор с женой, - знаменитый академик Дмитревский, плотный и
высокий, с огромной головой. Его работы по физике были широко известны за
границею. Несколько лет назад он открыл способ опреснения морской воды силою
солнечной энергии и работал над удешевлением этого способа. Но все сложные
аппараты остались в России, а он второй год проживал на своей крымской даче,
паял мужикам посуду и готовил для потребиловки жестяные коптилки. Кроме
того, впрочем, два раза в неделю ездил в город и читал в народном
университете лекции по физике. Среди рабочих они пользовались большою
популярностью.
Сочным, жизнерадостным голосом, наполнившим всю кухню, профессор
сказал:
- Ну, погодка! Еле дошли до вас. Ветер еще сильнее стал, с ног сшибает.
Мокреть какая-то падает и сейчас же замерзает... Gruss aus Russland!*
______________
* Привет из России! (нем.)

Он счищал ледяшки с седой бороды и усов. Профессорша скорбно вздохнула.
- Да, Gruss aus Russland! Так и представляется: холод, все жмутся в
дымных, закопченных комнатах, грызут хлеб с соломой и ждут обысков.
Катя сняла со стола самовар и поставила на пол к печке.
- Садитесь, сейчас самовар подогрею.
- Не надо, мы уж пили.
- Все равно, мне нужен кипяток, отруби заварить для поросенка.
Профессорша села на табуретку возле плиты.
- А у меня горе какое, Анна Ивановна! Весь день сегодня плакала...
Представьте себе, любимое мое кольцо с бриллиантом, свадебный подарок
мужа, - пропало сегодня.
- Что вы говорите, Наталья Сергеевна? Ведь вы же его никогда с пальца
не снимали!
- Да... Так странно! - Наталья Сергеевна машинально оглянулась и
понизила голос. - Вы знаете княгиню Андожскую?
- Это, что у Бубликова живет, красавица такая?
- Да. Ее мужа, морского офицера, во время революции матросы сожгли в
топке пароходного котла, все их имения конфискованы. Живет она с маленькой
дочкой и старухой матерью у Бубликова, все, что было, распродала, он ее
гонит из комнаты, что не платит. Ужасно несчастная. Так вот пришла она
сегодня утром к нам, я тесто месила. Увидела кольцо и пришла в восторг.
"Как, - говорит, - можно с ним тесто месить! Ведь пачкается кольцо,
портится!" - "Боюсь, - говорю, - потерять, очень дорого мне это кольцо". Ну,
все-таки убедила меня, сняла я и положила на туалет. Через четверть часа она
ушла, а после обеда хватилась я кольца - нету. Весь туалет обыскали, все
отодвигали, - нету. Когда княгиня была, муж в столовой мыл пол, он видел,
что княгиня подошла к туалету и странно как-то стояла... Только вы,
пожалуйста, никому этого не говорите! - испугалась Наталья Сергеевна.
- Может быть, кто другой взял?
- Никого решительно не было больше. Я ей написала письмо, завтра утром
пошлю. Уж не знаю... Пишу: вы для шутки взяли мое кольцо, чтоб напугать
меня, зная, как оно мне дорого. Пошутили, и будет. Будьте добры прислать
назад.
Катя взволнованно воскликнула:
- Да нет, это не может быть! Такая изящная на вид, отпечаток такой
глубокой аристократической культуры!
- Тяжелое происшествие! - поморщился профессор.
- Господи, как мы все зачерствели! Ясно, погибает с голоду человек!
Наталья Сергеевна сочувственно вздохнула и, занятая своими заботами,
продолжала:
- А вы слышали, у Агаповых вчера ночью выбили стекла. У священника на
днях кухню подожгли. Чуют мужики, что большевики близко... Господи, что же
это будет! Так я боюсь, так боюсь! Двое мы на даче с мужем, одни, он -
старик. Делай с нами, что хочешь.
Катя нетерпеливо закусила губу и стала подкладывать в самовар угля. Она
не выносила этого ноющего, тревожного тона профессорши, с вечными страхами
за будущее, с нежеланием скрывать от других свои горести и опасения. Разве
теперь можно так?
Профессор обратился к Ивану Ильичу:
- Заметили вы, как деревня опустела? Вся молодежь ушла в горы. Это -
ответ деревни на мобилизацию краевого правительства. Ни один не явился.
Говорят, пришлют чеченцев из дикой дивизии для экзекуции, решено прибегнуть
к самым суровым мерам.
Иван Ильич захохотал.
- Это - добровольческая армия!
- Да-а... Дело с каждым днем усложняется. Говорят, на днях в деревне
были большевистские агитаторы, собрали сход и объявили, чтобы никто не
являлся на призыв, что красные войска уже подходят к Перекопу и через две
недели будут здесь. А в городе я вчера слышал, когда на лекцию ездил:
пароходные команды в Феодосии бастуют, требуют власти советам; в Севастополе
портовые рабочие отказались разгружать грузы, предназначенные для
добровольческой армии, и вынесли резолюцию, что нужно не ждать прихода
большевиков, а самим начать борьбу. Агитаторы так везде и кишат.
Анна Ивановна взволнованно сказала:
- Ведь ждали, в Феодосии должен был высадиться греческий десант!
- Да, но высадился он в Константинополе. Там революция, правительство
бежало.
- Господи, что это творится в мире! - с отчаянием сказала Наталья
Сергеевна. - Неужели союзники бросят нас на произвол! Говорят, французы
оставили Одессу... Я все об одном думаю: придут большевики в Крым, - что
тогда будет с Митей?
Иван Ильич расхаживал по кухонке. Он угрюмо сказал:
- Охота ему была идти в добровольцы!
- Так ведь вы же знаете его: человек совершенно аполитический. Ему бы
только сидеть в кабинете со своими греческими книгами, на уме у него только
элевсинские мистерии, кабиры какие-то. Объявили призыв, - что же мне,
говорит, - скрываться, жить нелегально? Я на это неспособен.
У Кати стало неестественное лицо, когда Наталья Сергеевна заговорила о
сыне. Она равнодушно спросила:
- Давно он вам не писал?
- Давно. И все в боях. Так за него сердце болит!
Сильный стук раздался в кухню. Блеснули золотые погоны, молодой голос
оживленно сказал:
- Мир вам! Здравствуйте! Папа и мама не у вас?
- Митя!!
Все вскочили и бросились навстречу.
Бритый, с тонким и обветренным лицом, с улыбающимися про себя губами,
Дмитрий сидел за столом, жадно ел и пил, и рассказывал, с жадною радостью
оглядывая всех.
Их полк отвели на отдых в Джанкой, он обогнал свой эшелон и приехал,
завтра обязательно нужно ехать назад. Он останавливал взгляд на Кате и
быстро отводил его. Наталья Сергеевна сидела рядом и с ненасытною любовью
смотрела на него.
- Ну, что у вас там, как? Рассказывай.
- А вы знаете, оказывается, у вас тут в тылу работают "товарищи".
Сейчас, когда я к вам ехал, погоня была. Контрразведка накрыла шайку в одной
даче на Кадыкое. Съезд какой-то подпольный. И двое совсем мимо меня
пробежали через дорогу в горы. Я вовремя не догадался. Только когда наших
увидел из-за поворота, понял. Все-таки пару пуль послал им вдогонку, одного
товарища, кажется, задел - дольше побежал, припадая на ногу.
Катя приглядывалась к Дмитрию. Что-то в кем появилось новое: он
загрубел, движения стали резче и развязнее, и он так просто рассказывал о
своем участии в этой охоте на людей.
Иван Ильич засмеялся.
- Ого, какой вояка стал!
Профессор поспешно спросил:
- Как дела у вас в армии?
- Знаешь, папа, смешно, но это так: мы там меньше знаем, чем вы здесь.
- Нет, я не про то. Какое в армии политическое настроение? За что вы,
собственно, сражаетесь?



Страниц: Страница 1 из 19 1 2 3 4 5 > >>

Скачать Вересаев В.В. – В тупике (.doc)


Просмотров: 10960 | Печать
Самое популярное

  • Рейтинг@Mail.ru