Вересаев В.В. – Без дороги



ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

   

   20 июня 1892 года. С-цо Касаткино

 

   Теперь уже три часа ночи. В ушах звучат еще веселые девические голоса, сдерживаемый смех, шепот... Они ушли, в комнате тихо, но самый воздух, кажется, еще дышит этим молодым, разжигающим весельем, и невольная улыбка просится на лицо. Я долго стоял у окна. Начинало светать, в темной, росистой чаще сада была глубокая тишина; где-то далеко, около риги, лаяли собаки... Дунул ветер, на вершине липы обломился сухой сучок и, цепляясь за ветви, упал на дорожку аллеи; из-за сарая потянуло крепким запахом мокрого орешника. Как хорошо! Я стою и не могу насмотреться; душа через край переполнена тихим, безотчетным счастьем.

 

   И грудь вздыхает радостней и шире,

   И вновь кого-то хочется обнять...*

 

   * Из стихотворения А. А. Фета "Еще весна,-- как будто неземной какой-то дух ночным владеет садом..." (1847).

 

   Кругом все так близко знакомо -- и очертания деревьев, и соломенная крыша сарая, и отпря-женная бочка с водой под липами. Неужели я целых три года не был здесь? Я как будто видел все это вчера. А между тем как долго шло время...

   Да, мало что хорошего вспомнишь за эти прожитые три года. Сидеть в своей раковине, со страхом озираться вокруг, видеть опасность и сознавать, что единственное спасение для тебя -- уничтожиться, уничтожиться телом, душою, всем, чтоб ничего от тебя не осталось... Можно ли с этим жить? Невесело сознаваться, но я именно в таком настроении прожил все эти три года.

   "Зачем я от времени зависеть буду? Пускай же лучше оно зависит от меня"*. Мне часто вспоминаются эти гордые слова Базарова. Вот были люди! Как они верили в себя! А я, кажется, настоящим образом в одно только и верю -- это именно в неодолимую силу времени. "Зачем я от времени зависеть буду!" Зачем? Оно не отвечает; оно незаметно захватывает тебя и ведет, куда хочет; хорошо, если твой путь лежит туда же, а если нет? Сознавай тогда, что ты идешь не по своей воле, протестуй всем своим существом,-- оно все-таки делает по-своему. Я в таком положе-нии и находился. Время тяжелое, глухое и сумрачное со всех сторон охватывало меня, и я со страхом видел, что оно посягает на самое для меня дорогое, посягает на мое миросозерцание, на всю мою душевную жизнь... Гартман** говорит, что убеждения наши -- плод "бессознательного", а умом мы к ним лишь подыскиваем более или менее подходящие основания; я чувствовал, что там где-то, в этом неуловимом "бессознательном", шла тайная, предательская, неведомая мне работа и что в один прекрасный день я вдруг окажусь во власти этого "бессознательного". Мысль эта наполняла меня ужасом: я слишком ясно видел, что правда, жизнь -- все в моем миросозер-цании, что если я его потеряю, я потеряю все.

 

   * Из VII главы романа И. С. Тургенева "Отцы и дети" (1860).

   ** Гартман Эдуард (1842--1906) -- немецкий реакционный философ-идеалист, которого В. И. Ленин назвал "истинно-немецким черносотенцем" (В. И. Ленин, Соч., т. 14, стр. 273).

 

   То, что происходило кругом, лишь укрепляло меня в убеждении, что страх мой не напрасен, что сила времени -- сила страшная и не по плечу человеку. Каким чудом могло случиться, что в такой короткий срок все так изменилось? Самые светлые имена вдруг потускнели, слова самые великие стали пошлыми и смешными; на смену вчерашнему поколению явилось новое, и не верилось: неужели эти -- всего только младшие братья, вчерашних. В литературе медленно, но непрерывно шло общее заворачивание фронта, и шло вовсе не во имя каких-либо новых начал, -- о нет! Дело было очень ясно: это было лишь ренегатство -- ренегатство общее, массовое и, что всего ужаснее, бессознательное. Литература тщательно оплевывала в прошлом все светлое и сильное, но оплевывала наивно, сама того не замечая, воображая, что поддерживает какие-то "заветы"; прежнее чистое знамя в ее руках давно уже обратилось в грязную тряпку, а она с гордо-стью несла эту опозоренную ею святыню и звала к ней читателя; с мертвым сердцем, без огня и без веры, говорила она что-то, чему никто не верил... Я с пристальным вниманием следил за всеми этими переменами; обидно становилось за человека, так покорно и бессознательно идущего туда, куда его гонит время. Но при этом я не мог не видеть и всей чудовищной уродливости моего собственного положения: отчаянно стараясь стать выше времени (как будто это возможно!), недо-верчиво встречая всякое новое веяние, я обрекал себя на мертвую неподвижность; мне грозила опасность обратиться в совершенно "обессмысленную щепку" когда-то "победоносного кораб-ля"*. Путаясь все больше в этом безвыходном противоречии, заглушая в душе горькое презрение к себе, я пришел, наконец, к результату, о котором говорил: уничтожиться, уничтожиться совер-шенно -- единственное для меня спасение.

   Я не бичую себя, потому что тогда непременно начнешь лгать и преувеличивать; но в этом-то нужно сознаться, -- что такое настроение мало способствует уважению к себе. Заглянешь в душу, -- так там холодно и темно, так гадко-жалок этот бессильный страх перед окружающим! И кажет-ся тебе, что никто никогда не переживал ничего подобного, что ты -- какой-то странный урод, выброшенный на свет теперешним странным, неопределенным временем... Тяжело жить так. Меня спасала только работа; а работы мне, как земскому врачу, было много, особенно в последний год, -- работы тяжелой и ответственной. Этого мне и нужно было; всем существом отдаться делу, наркотизироваться им, совершенно забыть себя -- вот была моя цель.

   Теперь служба моя кончилась. Кончилась она неожиданно и довольно характерно. Почти против воли я стал в земстве каким-то enfant terrible;** председатель управы не мог равнодушно слышать моего имени. Подоспел голодный тиф; я проработал на эпидемии четыре месяца и в конце апреля свалился сам, а когда поправился... то оказалось, что во мне больше не нуждаются. Дело сложилось так, что я должен был уйти, если не хотел, чтоб мне плевали в лицо... Э, да что вспоминать! Я взял отставку и вот приехал сюда. Забыть все это!..

 

   * Из лирической драмы А. Н. Майкова "Три смерти" (1852) "...И незаметно ветер крепкий потопит нас среди зыбей, как обессмысленные щепки победоносных кораблей..."

   ** Буквально: ужасный ребенок; здесь -- человек, позволяющий себе то, на что другие не отваживаются (франц.).

 

   Большая зала старинного помещичьего дома, на столе кипит самовар; висячая лампа ярко освещает накрытый ужин, дальше, по углам комнаты, почти совсем темно; под потолком сонно гудят и жужжат стаи мух. Все окна раскрыты настежь, и теплая ночь смотрит в них из сада, зали-того лунным светом; с реки слабо доносятся женский смех и крики, плеск воды.

   Мы ходим с дядей по зале. За эти три года он сильно постарел и растолстел, покрякивает после каждой фразы, но радушен и говорлив по-прежнему; он рассказывает мне о видах на урожай, о начавшемся покосе. Сильная, румяная девка, с платочком на голове и босая, внесла шипящую на сковороде яичницу; по дороге она отстранила локтем полузакрытую дверь; стаи мух под потолком всколыхнулись и загудели сильнее.

   -- А вот у нас одно есть, чего у вас нету,-- сказал дядя, улыбаясь и смотря на меня своими выпуклыми близорукими глазками.

   -- Что это? -- спросил я, сдерживая улыбку.

   -- Мухи!

   Когда я еще студентом приезжал сюда на лето, дядя каждый раз слово в слово делал это же замечание.

   Тетя Софья Алексеевна воротилась с купанья; еще за две комнаты слышен ее громкий голос, отдающий приказания.

   -- Палашка! возьми простыню, повесь на дверь в спальне! Да зовите мальчиков к ужину, где они?.. Котлеты подавайте, варенец, сливки с погреба... Скорей! Где Аринка? А, яичницу уже подали,-- говорит она, торопливо входя и садясь к самовару.-- Ну, господа, чего же вы ждете? Хотите, чтоб остыла яичница? Садитесь!

   Софья Алексеевна одета в старую синюю блузу, ее лицо сильно загорело, и все-таки она всем своим обликом очень напоминает французскую маркизу прошлого столетия; ее поседевшие воло-сы, пушистою каймою окружающие круглое лицо, выглядят как напудренные.

   -- А как же? Разве без барышень можно? -- спросил дядя.

   -- Можно, можно! Пускай не опаздывают!

   -- Нет, это нельзя. Как же ты нас заставляешь нарушить рыцарский кодекс?

   -- Да ну, будет тебе! Ведь Митя голоден с дороги. Тоже -- рыцарь! -- сказала Софья Алек-сеевна с чуть заметной усмешкой.

   -- Ну, нечего делать: приказано, так надо слушаться. Что ж, сядем, Дмитрий? Вот выпьем водочки -- и за яичницу примемся.

   Он поставил рядом две рюмки и стал наливать в них из графинчика полыновку.

   -- А как водка будет по-латыни -- aqua vitae? -- спросил он.

   -- Да.

   -- Гм! "Вода жизни"...-- Дядя несколько времени в раздумье смотрел на наполненные рюмки.-- А ведь остроумно придумано! -- сказал он, вскидывая на меня глазами, и засмеялся дребезжащим смехом.-- Ну, будь здоров!

   Мы чокнулись, выпили и принялись за еду.

   -- Где же, однако, барышни наши? -- спросил дядя, с аппетитом пережевывая яичницу.-- Я беспокоюсь.

   -- Ешь яичницу и не беспокойся. Барышни наши уж выкупались,-- ответила тетя.

   В саду под окнами раздались голоса, стеклянная дверь балкона звякнула и распахнулась.

   -- Ну, вот тебе и барышни наши: слава богу, за полверсты слышно.

   Они шумно вошли в залу. Лица их после купанья свежи и оживленны, темные волосы Наташи влажны, и она длинным покрывалом распустила их по спине. Дядя увидел это и пришел якобы в негодование.

   -- Наташа, что это значит, что у тебя волосы распущены?

   -- Я ныряла,-- быстро ответила она, садясь к столу.

   -- Так что ж такое?

   -- Соня, передай ветчину... Ну, так вот нужно, чтоб волосы просохли.

   -- Зачем это нужно? -- изумленно спросил дядя и юмористически поднял брови.-- Нет, взрослым девицам вовсе не подобает ходить с распущенными волосами! -- сказал он, качая головой.

   Но поучение его пропало даром; все были заняты едой и, удерживаясь от смеха, трунили почему-то над Лидой. Лида краснела и хмурилась, но когда Соня, проговорив: "спасайся, кто может!", вдруг прорвалась хохотом, то и Лида рассмеялась.

   -- Что это вы, Лида, в большой опасности находились? -- вполголоса спросил я, невольно и сам улыбаясь.

   Наташа быстро взглянула на меня и незаметно повела взглядом на отца; значит, здесь тайна, которую мне объяснят потом.

   -- А что же ты, Дмитрий, макарон к котлетам не взял? -- спохватился дядя.-- Дай я тебе положу.

   Он наложил мне в тарелку макарон.

   -- У итальянцев макароны -- самое любимое кушанье.-- сообщил он мне.

   Очень радушный хозяин дядя, но -- признаться -- скучновато сидеть между "большими", и, право, я давно знаю, что итальянцы любят макароны.

   Пришли и мальчики. Миша -- пятнадцатилетний сильный парень, с мрачным, насупленным лицом -- молча сел и сейчас же принялся за яичницу. Петька двумя годами моложе его и на класс старше; это крепыш невысокого роста, с большой головой; он пришел с книгой, сел к столу и, подперев скулы кулаками, стал читать.

   -- Ну, Митечка, рассказывай же, что ты это время поделывал,-- сказала Софья Алексеевна, кладя мне руку на локоть.

   Наташа подняла было голову и в ожидании устремила на меня глаза. Но мне так не хочется рассказывать...

   -- Ей-богу, тетя, ничего нет интересного; служил, лечил -- вот и все... А скажите,-- я сейчас через Шеметово ехал,-- кто это там за околицей новую мельницу поставил?

   -- Да это же Устин наш, разве ты не знал? Как же, как же! Уж второй год работает мельни-ца...

   И начался длинный ряд деревенских новостей. В зале уютно, старинные, засиженные мухами часы мерно тикают, в окна светит месяц. Тихо и хорошо на душе. Все эти девчурки-подростки стали теперь взрослыми девушками; какие у них славные лица! Что-то представляет собою моя прежняя "девичья команда"? Так называла их всех Софья Алексеевна, когда я, студентом, приез-жал сюда на лето...

   С конца стола донесся ярый рев, от которого все вздрогнули.

   -- Что такое? -- грозно крикнула тетя.-- Кто это там?

   -- Это -- я! -- торжественно объявил Петька.

   -- Ну, конечно, так и есть: кому же еще? Я тебе, дрянь-мальчишка!

   -- Это я читать кончил,-- объяснил Петька.

   Дядя поднял голову и, словно только что проснулся, повел кругом глазами.

   -- Э... э... Что это? -- спросил он, покрякивая.-- Должно быть, Петька опять дикие звуки испускает, а?

   Ему никто не ответил. Он крякнул и подложил себе в чай сахару. Петька сидел, развалясь на, стуле, и широко ухмылялся.

   -- Крик могучий, крик пернатый... я в своем сердце ощутил... Крик ужасный, крик... неяс-ный... я из себя испустил... Кхе-кхе-кхе! Как хорошо вышло!

   И, совершенно довольный, Петька придвинул к себе тарелку и стал накладывать творогу. Кругом смеялись, а он старательно разминал ложкою творог с сахаром, как будто не о нем совсем шло дело.

   Чай отпили.

   -- А что, Вера Николаевна, усладите вы сегодня наш слух своею музыкой? -- спросил дядя.

   Вера, племянница Софьи Алексеевны,-- стройная, худощавая блондинка с матово-бледным лицом и добрыми глазами; она собирается осенью ехать в консерваторию, и, говорят, у нее дей-ствительно есть талант.

   -- Да, да, Вера,-- сказал я.-- Сыграйте-ка что-нибудь после ужина; я в Пожарске столько слышал о вашем таланте.

   Вера встрепенулась.

   -- Ах, господи! Митя, я вам наперед говорю: если вы такие вещи говорить будете, я н-ни за что не стану играть!

   -- Да не беспокойтесь, пожалуйста, я вот сначала послушаю. Очень может быть, что после этого и не стану говорить,

   Дядя засмеялся и встал из-за стола. -- Ну, кажется, все уже кончили. Докажите ему, Вера Николаевна, что и Пожарск может собственных Невтонов рождать!*

 

   * Пожарск может собственных Невтонов рождать! -- Из "Оды на день восшествия на Всерос-сийский престол ее величества государыни императрицы Елисавсты Петровны, 1747 года" М. В. Ломоносова. Невтон -- Исаак Ньютон (1643--1727), великий английский физик и математик.

 

   Все перешли в гостиную. Вера села за рояль, быстро пробежала рукой по клавишам и с размаху сильно ударила пальцем в середине клавиатуры.

   -- Что же вам сыграть? -- спросила она, повернув ко мне голову.

   -- Это всегда так знаменитые музыканты начинают! -- почтительно произнес Петька и ткнул указательным пальцем в Верин палец, нажимавший клавишу.

   -- Да ну, Петя, будет! -- рассмеялась она, стряхивая его руку.

   Тетя отогнала Петьку от рояля.

   Я попросил играть Бетховена. Наташа широко распахнула двери балкона. Из сада потянуло росой и запахом душистого тополя; в акации щелкал запоздалый соловей, и его песня покрылась громкими, дико-оригинальными бетховенскими аккордами. В зале, при свете маленькой лампоч-ки, убирали чай. Дядя сопел на диване и слушал, выкатив глаза.

   Я мало понимаю в музыке; я даже не мог бы сказать, горе или радость выражены в сонате, которую играла Вера; но что-то накипает на сердце от этих чудных, непонятных звуков, и хорошо становится. Вспоминается прошлое; многое в нем кажется теперь чуждым и странным, как будто это другой кто жил за тебя. Я мучился тем, что нет во мне живого огня, я работал, горько смеясь в душе над самим собою... Да полно, прав ли я был? Все жили спокойно и счастливо, а я ушел туда, где много горя, много нужды и так мало поддержки и помощи; знают ли они о тех лишениях, тех нравственных муках, которые мне приходилось там терпеть? А я для этого сознательно отказался от довольной и обеспеченной жизни... И принес я с собой оттуда лишь одно -- неизлечимую болезнь, которая сведет меня в могилу.

   Вера играла. Ее бледное лицо смотрело сосредоточенно, только в углах губ дрожала лукавая улыбка; пальцы тонких, красивых рук быстро бегали по клавишам... О да! теперь бы и я мог уверенно сказать: сколько задорного, молодого счастья в этих звуках! Они знать не хотят никакого горя: чудно-хороша жизнь, вся она дышит красотою и радостью; к чему же выдумывать себе какие-то муки?.. Вершины тополей, освещенные месяцем, каждым листиком вырисовывались в прозрачном воздухе; за рекою, на склоне горы, темнели дубовые кусты, дальше тянулись поля, окутанные серебристым сумраком. Хорошо там теперь. Дядя по-прежнему сопел, понурив голову Дремлет ли он или слушает?

   Ко мне неслышно подошла Наташа.

   -- Митя, пойдем мы сегодня гулять? -- шепотом спросила она, близко наклонившись и блестя глазами

   -- Конечно! -- тихо ответил я.-- А что, вам еще и теперь не позволяют гулять по вечерам?

   Наташа с улыбкой наклонила голову, указала взглядом на отца и отошла.

   Пальцы Веры с невозможною быстротою бегали по клавишам; бешено-веселые звуки крутились, захватывали и шаловливо уносили куда-то. Хотелось смеяться, смеяться без конца, и дурачиться, и радоваться тому, что и ты молод... Раздались громовые заключительные аккорды Вера опустила крышку рояля и быстро встала.

   -- Славно, Вера, ей-богу, славно! -- воскликнул я, обеими руками крепко пожимая ее руки и любуясь ее счастливо улыбавшимся лицом.

   Дядя поднялся с дивана и подошел к нам.

   -- Вера Николаевна своей музыкой, как Орфей в аду... укрощает камни...-- любезно сказал он.

   -- Именно, именно, камни укрощает! -- с мальчишеским чувством подхватил я.-- За вашу музыку я вас сегодня гулять с собой возьму,-- шутливо шепнул я ей.

   -- Благодарю! -- ответила она, улыбаясь.

   Дядя зевнул и вынул часы.

   -- Ого! уже скоро одиннадцать!.. Пора и на боковую. Как ты думаешь, Дмитрий? В деревне всегда надо рано ложиться и рано вставать. Покойной ночи! Как это?.. э... э... Leben Sie wohl, essen Sie Kohl, trinken Sie Bier, lieben Sie mir!..* Ххе-хе-хе-хе? -- Дядя засмеялся и протянул мне руку.-- Немцы без бира никогда не обойдутся.

 

   * Живите хорошо, ешьте капусту, пейте пиво, любите меня! (Немец. поговорка.).

 

   Он простился и ушел. Я стал перелистывать лежавшую на столе "Ниву"; остальные тоже делали вид, что чем-то заняты. Тетя окинула всех нас взглядом и засмеялась.

   -- Ну, Митя, вы, я вижу, гулять собираетесь! -- сказала она, лукаво грозя пальцем.

   Я расхохотался и захлопнул "Ниву".

   -- Тетя, посмотрите, какая ночь!

   -- Да Митечка, ведь ты же больше суток в дороге был! Ну, где тебе еще гулять?

   -- Речь тут не обо мне, тетя...

   -- Стал ты доктором, а, право, все такой же, как прежде...

   -- Ну, значит, позволяете! -- заключил я.-- А мальчиков можно с собой взять?

   -- Э, да уж идите все! -- махнула она рукой.-- Только, господа, потише, чтоб папка не слышал, а то буря будет... Я велю вам в зале кринку молока оставить: может быть, проголодае-тесь... Прощайте! Счастливого пути!

   Мы спустились в сад.

   -- Ну, что же, господа, на лодке поедем? -- шепотом спросил я.

   -- Конечно, на лодке!.. В Грёково,-- быстро сказала Наташа.-- Ах, Митя, ночь какая! Прогуляем сегодня до утра?..

   Все были как-то особенно оживлены -- даже полная, сонливая Соня, старшая сестра Наташи. Мы свернули в темную боковую аллею; в ней пахло сыростью, и свет месяца еле пробивался сквозь густую листву акаций.

   -- Вот, Митя, потеха была сегодня! -- смеясь, заговорила Наташа.-- Выкупались мы перед ужином и переехали в лодке на ту сторону; возвратились назад,-- я весла выбросила на берег, выпрыгнула сама и нечаянно ногою оттолкнула лодку. Лида сидела на корме,-- вдруг как вскочит: "Ах, господи-батюшки! Спасайся, кто может!" -- и как была, одетая,-- в воду! -- Я испугалась: как бы мы без весел к берегу подъехали? -- краснея, стала оправдываться Лида, сестра Веры.

   Странная эта Лида, молчаливая и застенчивая, она краснеет при самом незначительном обра-щенном, к ней слове.

   -- И вся, вся замочилась, выше пояса! -- хохотала Наташа.-- Пришлось сбегать домой, принести ей сухое платье.

   -- "Спасайся, кто может!" Ххо-ххо-ххо! -- в восторге засмеялся Петька и обеими руками крепко обнял Лиду за талию.

   -- Да ну, Петька, пошел прочь! -- с досадой сказала Лида.-- Вешается ко всем.

   -- Ах, Лида, Лида! За что ты меня ожесточаешь? -- меланхолически произнес Петька.-- Если бы ты могла знать чувства мужского сердца!

   -- Ну, Петька! Шут! -- лениво засмеялась Соня.

   Аллея кончалась калиточкой. За нею по косогору спускалась к реке узкая тропинка. Наташа неожиданно положила руки на плечи Веры и вместе с нею быстро побежала под гору.



Страниц: Страница 1 из 11 1 2 3 4 5 > >>

Скачать Вересаев В.В. – Без дороги (.doc)


Просмотров: 5133 | Печать
Самое популярное

  • Рейтинг@Mail.ru