Вересаев В.В. – Воспоминания. 1.В юные годы




   - Воины! Вперед! Отомстим за наш позор!
   Первые ряды дружно одолевают все препятствия, вот они уже на зубцах стен. Бегут ряд за рядом....
  
   Panis, piscis, crinis, finis,
   Ignis, lapis, pulvis, cinis,
   Orbis, amnis и canalis,
   Sanguis, unguis, glis, annalis...
  
   Вдруг заколебались подходящие ряды. Сверху призывные крики:
   - Скорее! На помощь!
   Как? Как там?.. Fascis... Fascis... А дальше? А дальше как? Господи!
   Поддержки нет. Бешено бьются на стене герои, окруженные полчищами врагов. Но иссякают силы. И вот мы видим: вниз головами воины летят в пропасть, катятся со стонами по острым выступам, разбитые доспехи покрыты кровью и пылью... О позор, позор!
   Я лихорадочно шагаю по большой аллее, готовлю легионы к новому приступу. Вот особенно эта когорта ненадежна. Fascis, axis - axis - axis... Funis, ensis... Funis, ensis...
   И опять в бой. Правы оказались мои опасения. Не выдержала ненадежная когорта: на ней враги разрезали нашу армию пополам и отбросили от крепости,
   И опять и опять обучение войска. И наконец - торжество! Нигде не поколебались, ни одного шага никто не сделал назад. Ура! Ура! - несется по всему саду. Крепость взята.
   - Ур-ра-а-а-а-а-а-а!!!
   - Витя, что ты кричишь! Папа спит! Потише:
   - Ура-а-а-а!
   Не надо терять времени. Побольше забрать крепостей. пока враги еще не пришли в себя. Подходим к следующей:
   Panis, piscis, crinis, finis...
   Ignis, lapis, pubis, cinis...
  
   Стройными рядами, блестя шлемами и щитами, устремляются на крепость мои грозные когорты. Нигде никакого замешательства. Крепость взята одним ударом! До вечернего чая мною завоевано десять крепостей, - и выучен трудный, огромный урок, беспощадно заданный учителем латинского языка, грозным Осипом Антоновичем Петрученко.
   Завтра утром иду в гимназию. Опять веду своих ветеранов на приступ вражеской крепости. И вдруг - о ужас! - опять подвела та же самая когорта! Опять осаждающую нашу армию разрезали пополам и отбросили! Glis, annalis... А дальше как? Пустое место!
   Сажусь на уличную тумбу, снимаю ранец, вынимаю толстенького Кюнера. Ах, да: Fascis, axis, funis, ensisl
   - Fascis, axis, funis, funis...
   Завоевывается еще десяток крепостей, и в гимназию прихожу триумфатором, предводителем закаленных в бою, непобедимых легионов.
   Товарищи с унылым отвращением сидят над Кюнером и тупо твердят:
  
   Panis, piscis, crinis, finis...
  
   Входит Петрученко.
   - Преферансов!
   - Тимофеевский! - Кепанов!
   Двойки, единицы так и сыплются. Петрученко возмущенно крутит головою.
   - Ну-ка... Смидович!
   И мои испытанные когорты весело, легким шагом, без единой запинки устремляются в бой:
  
   Очень много слов на is
   Masculini generis:
   Panis, piscis, crinis, finis,
   Ignis, lapis, pulvis, cinis,
   Оrbis, amnis и canalis,
   Sanguis, unguis, glis, annalis,
   Fascis, axis, funis, ensis...
  
   Петрученко с наслаждением слушает, как самые благозвучные пушкинские стих", кивает в такт головою и крупно ставит в журнале против моей фамилии - 5.
   А вот с арифметикой и вообще с математикой было очень скверно. Фантазии там приложить было не к чему, и ужасно было трудно разобраться в разных торговых операциях с пудами хлеба, фунтами селедок и золотниками соли, особенно, когда сюда еще подбавляли несколько килограммов мяса: Иногда сидел до поздней ночи, опять и опять приходил к папе с неправильными решениями и уходил от него, размазывая по щекам слезы и лиловые чернила.
  
   —
  
   Это была работа трудная и долгая: клался в рот кусок черной резины, и эту резину нужно было жевать - целый месяц! Все время жевали, только во время еды и на ночь вынимали изо рта. Через месяц из жесткого куска резины получалась тягучая черная масса. Называлось: съемка. Ею очень удобно было стирать карандаш на уроках рисования и черчения. Но не для этого, конечно, брали мы на себя столь великий труд: стирать можно было и простой резинкой. Главное удовольствие было вот какое: из черного шарика можно было сделать блин величиной с пятак, загнуть и слепить края, так что получался как бы пирожок, наполненный воздухом. Тогда пирожок сжимался Между пальцев, он лопался, и получалось:
   - Пук!
   Для этою удовольствия мы и трудились целый месяц. И у кого не было съемки, кто был ленив на работу, тот униженно просил дать ему на минуту съемочку, делал два-три раза "пук!" и с завистью возвращал владельцу. Если бы такую вещь можно было за две копейки купить в магазине думаю, никто бы ею не интересовался.
  
   —
  
   Иногда бывало: Геня, Миша, я и Юля сойдемся с таинственными лицами в укромном углу сада в такое время, когда никого из больших в саду нет.
   - Никого не видно?
   - Никого. Геня говорил:
   - Идем!
   Он был старший среди нас. Мы шли, воровато оглядываясь. Шли на общий, коллективный грех, заранее ясно говоря себе, что идем на грех.
   В саду у нас много было яблонь, - и грушовки, и коричневые, и боровинки, и антоновки. Каждую мы, конечно, хорошо обглядели, знали наперечет чуть не каждое яблоко и часто с вожделением заглядывались на них. Но яблочный спас был еще впереди; значит, во всех отношениях есть яблоки было вредно: для души, - потому что они были еще не освященные, для желудка, - потому что они были еще зеленые. Но теперь мы сознательно шли на грех. Сбивали длинными палками, самые аппетитные и румяные яблоки и ели. Под алой кожицей мясо было белое, терпко-кислое, деревянистое. Но сладко было есть, потому что - нельзя, а теперь вдруг стало можно! И мы переходили от дерева к дереву и действиями своими радовали дьявола.
   Наедались. Потом, с оскоминой на зубах, с бурчащими животами, шли к маме каяться. Геня протестовал, возмущался, говорил, что не надо, никто не узнает. Никто? А бог?.. Мы только потому и шли на грех, что знали, - его можно будет загладить раскаянием. "Раскаяние - половина исправления". Это всегда говорили и папа и мама. И мы виновато каялись, и мама грустно говорила, что это очень нехорошо, а мы сокрушенно вздыхали, морщились и глотали касторку. Геня же, чтоб оправдать хоть себя, сконфуженно говорил:
   - А я яблок не ел: надкушу, а когда вижу, никто не смотрит, - выплюну, а яблоко заброшу в кусты.
   Но от касторки это его не спасало.
  
   —
  
   Нам говорили, что все люди равны, что сословные различия глупы, - смешно гордиться тем, что наши предки Рим спасли. Однако мы знали, что наш род - старинный дворянский род, записанный в шестую часть родословной книги. А шестая часть - это самая важная и почетная; быть в ней записанным - даже почетнее, чем быть графом.
   - Ну! Графом все-таки быть приятнее. Граф Смидович! А так никто даже не знает.
   - Приятнее - да. А почетности такой уж нет.
   И герб свой мы знали: крестик с расширенными концами, а под ним охотничий рог. Сначала был просто крестик, но один наш предок спас на охоте жизнь какому-то Польскому королю и за это получил в свой герб охотничий рог. Старший брат папин, дядя Карл, говорил нам:
   - Наши предки не были королями, но они были поважнее: они сами выбирали королей.
  
   —
  
   В младших классах гимназии я был очень маленького роста, да и просто очень молод был для своего класса: во втором классе был десяти лет.
   Вот раз иду из гимназии. Ранец за плечами тяжело нагружён книгами, шинель до пят, сам с ноготок. На Барановой улице навстречу мне высокий господин с седыми прокопченными усами, в медвежьей шубе. Он изумленно оглядел меня.
   - Такой маленький - и уж в гимназия! Вот потеха! В каком вы классе, молодой человек?
   - Во втором. - Я скромно потупился и прибавил: - И первый ученик.
   Господин уж совсем изумился:
   - Да что вы говорите?! Не может быть!.. Как ваша фамилия?
   - Смидович.
   - Не сынок ли доктора Викентия Игнатьевича? -Да.
   - Да что вы? Очень, очень приятно видеть таких детей... - Своею теплою большою рукою он пожал мне руку. - Передайте мой поклон Викентию Игнатьевичу!
   Я шел дальше. Очень было гордо на душе и приятно, И неожиданно в голову вскочила мысль:
   "Вдруг бы он сказал: "Очень, очень приятно видеть таких детей! Вот вам за это - рубль!" Или нет, не рубль, а - "десять рублей"!
   Десять рублей. Я стал соображать, что бы я купил на эти деньги. Коробочка оловянных солдатиков стоит сорок копеек. Куплю на шесть рублей, - значит... пятнадцать коробочек! Русская пехота, русская кавалерия, немецкие гусары в красных мундирах и голубых ментиках, потом - турки в синих мундирах стреляют, а сербы в светло-серых куртках бегут в штыки. Таких сразу пять коробок, чтобы много было турок. Три коробки артиллерии. Артиллерия - шестьдесят копеек коробка. Всего семь восемьдесят. Остается два двадцать. На это - шоколаду. Палочка шоколаду - пятачок. Всего сколько? Со... Сорок четыре палочки! Сорок четыре! Из шоколаду - ложементы; нет - столько шоколаду - можно целую крепость. Из-за брустверов стреляют турки, торчат дула пушек. На турок в штыки бегут сербы, за ними русская пехота и всякая кавалерия.
   Потом стал думать о другом. Подошел к дому, вошел в железную, выкрашенную в белое будку нашего крыльца, позвонил. Почему это такая радость в душе? Что такое случилось? Как будто именины... И разочарованно вспомнил: никаких денег нет, старик мне ничего не дал, не будет ни оловянных армий, ни шоколадных окопов...
  
   —
  
   Было мне тогда десять лет, был я во втором классе гимназии, и тогда вот я в первый раз - полюбил. Но об этом нужно рассказать поподробнее.
  
  
  
   П е р в а я м о я л ю б о в ь
  
   Перед этим целый год у нас в Туле жил нахлебником Володя Плещеев, сын богатой крапивенской помещицы, папиной пациентки. Он учился в первом классе реального училища, я - в первом классе гимназии.
   Володя этот был рыхловатый мальчик, необычно большого роста, с неровными пятнами румянца на белом лице. Мы все - брат Миша, Володя и я - помещались в одной комнате. Нас с Мншею удивляло и смешило, что мыло у Володи было душистое, особенные были ножнички для ногтей; волосы он помадил, долго всегда хорошился перед зеркалом.
   В первый же день знакомства он важно объяснил нам, что Плещеевы - очень старинный дворянский род, что есть такие дворянские фамилии - Арсеньевы, Бибиковы, Воейковы, Столыпины, Плещеевы, - которые гораздо выше графов и даже некоторых князей. Ну, тут мы его срезали. Мы ему объяснили, что мы и сами выше графов, что мы записаны в шестую часть родословной книги. На это он ничего не мог сказать.
  
   —
  
   После экзаменов, в начале июня, Володя поехал к себе в деревню Богучарово; мы поехали вместе с ним: его мать, Варвара Владимировна, пригласила нас погостить недельки на две.
   Станция Лазарево. Блестящая пролетка с парой на отлете, кучер в синей рубашке и бархатной безрукавке, в круглой шапочке с павлиньими перьями. Мягкое покачивание, блеск солнечного утра, запах конского пота и дегтя,
   в теплом ветре - аромат желтой сурепицы с темных зеленей овсов. Волнение и ожидание в душе,
   Зала с блестящим паркетом. Накрытый чайный стол. Володя исчез. Мы с Мишей робко стояли у окна.
   Одна из дверей открылась, вошла приземистая девочка с некрасивым широким лицом, в розовом платье с белым передничком. Она остановилась посреди залы, со смущенным любопытством оглядела нас. Мы расшаркались. Она присела и вышла.
   За дверью слышалось быстрое перешептывание, подавленный смех. Дверь несколько раз начинала открываться и опять закрывалась, Наконец открылась. Вышла другая девочка, тоже в розовом платье и белом фартучке. Была она немножко выше первой, стройная; красивый овал лица, румяные щечки, густые каштановые волосы до плеч, придерживаемые гребешком. Девочка остановилась, медленно оглядела нас гордыми синими глазами. Мы опять расшаркались. Она усмехнулась, не ответила на поклон и вышла.
   Я в восхищении прошептал Мише:
   - Вот красавица!
   Миша согласился.
   Подала самовар. Пришла Володина мать, Варвара Владимировна, пришли все. Володя представил нас сестрам: старшую, широколицую, звали Оля, младшую, красавицу, - Маша. Когда Маша пожимала мне руку, она опять усмехнулась. Я в недоумении подумал:
   "Чего она все смеется?"
   Пришли с охоты старшие мальчики - восьмиклассник Леля, браг Володи, и семиклассник Митя Ульянинский, племянник хозяйки. Митю я уже знал в Туле. У него была очень узкая голова и узкое лицо, глаза умные, губы насмешливые. Мне при нем всегда бывало неловко.
   Мы с Мишей сидели в конце стола, и как раз против нас - Оля и Маша. Я все время в великом восхищении глазел на Машу. Она искоса поглядывала на меня и отворачивалась. Когда же я отвечал Варваре Владимировне на вопросы о здоровьи папы и мамы, о переходе моем в следующий класс, - и потом вдруг взглядывал на Машу, я замечал, что она внимательно смотрит на меня. Мы встречались глазами. Она усмехалась и медленно отводила глаза. И я в смущении думал: чего это она все смеется?
   После чая я отвел Мишу в сторону и взволнованно сообщил, что мне нужно ему сказать большой секрет: когда я вырасту большой, я обязательно женюсь на Маше.
   Миша под секретом рассказал это Володе, Володя без всякого секрета - старшим братьям, а те с хохотом побежали к Варваре Владимировне и девочкам и сообщили о моих видах на Машу. И вдруг - о радость! - оказалось: после чая Маша сказала сестре Оле, что, когда будет большая, непременно выйдет замуж за меня.
   Красный и растерянный, я слушал, как все хохотали. Особенно потешался Митя Ульянинский. Решили сейчас же нас обвенчать. Поставили на террасе маленький столик, как будто аналой. Меня притащили насильно. Я отбивался, выворачивался, но меня поставили, - потного, задыхающегося и взъерошенного, - рядом с Машей. Маша, спокойно улыбаясь, протянула мне руку. Ее как будто совсем не оскорбляло, а только забавляло то шутовство, которое над нами проделывали, и в глазах ее мелькнула тихая, ободряющая ласка.
   Митя надел, как ризу, пестрое одеяло и повел нас вокруг аналоя, Миша и Володя шли сзади, держа над нами венцы из березовых веток. Остальные пели "Исайе, ликуй!" Дальше никто слов не знал, и все время пели только эти два слова. Потом Митя велел нам поцеловаться. Я растерялся и испуганно взглянул на Машу. Она, спокойно улыбаясь, обняла меня за шею и поцеловала в губы.
   Потом хотели устроить свадебный пир, принесли конфет и варенья. Но я убежал и до самого обеда скрывался в густой чаще сада. Было мне горько, позорно. Как будто грязью обрызгали что-то нежное и светлое, что только-только стало распускаться 8 душе.
  
   —
  
   Жизнь шла - во многом очень отличная от той, какая была у нас дома. Комнаты, полы, мебель были блестящее, столовое белье чище, чем у нас. Дети говорили матери "мамаша" и "вы", целовали у нее руку. Мне это казалось унизительным, у нас было лучше: мы целовали родителей в губы, говорили "ты", "папа", "мама". За едою прислуживал лакей в белых нитяных перчатках, он каждому подносил блюдо. Это очень стесняло. Если блюдо на столе, - взял и подложил себе еще. А тут, - почему-то, - никогда меня лакей не слышал, когда я подзывал его. А раз подозвал вторично, - он неохотно поднес блюдо и сказал сиплый шепотом, скривив губы:
   - Берите, барин, поменьше, а то мне ничего не останется.
   Я сконфузился и взял две картофелины.
   Жизнь была гораздо более веселая и легкая, чем у нас. Нам дома строго говорили: "Сделай сам, зачем ты зовешь горничную?" Здесь говорили: "Зачем ты это делаешь сам? Позови горничную".
   Жил у них в доме отдаленный их родственник, Николай Александрович, слепорожденный, - худощавый молодой человек в черных очках. Он обыкновенно сидел в диванной комнате, там у него было свое особое кресло. Когда думал, что его никто не видит, он все время играл лицом, хитро подмигивал себе, улыбался, кивал головою. Часто кто-нибудь, подкравшись, водил травинкою по шее Николая Александровича или крал у него носовой платок, и он растерянно шарил у себя по всем карманам. И опять-таки у меня было некоторое радостное недоумение, что зачинщиками таких шуток были старшие мальчики, гимназисты старших классов, почти студенты, - что видела это и сама Варвара Владимировна и только улыбалась. Значит, все это здесь не считается скверным. Какие-то развязывались путы, какие-то запреты падали, и я с упоением делал то, что дома мне бы и в голову не пришло.
   Раз я подкрался к слепцу и стал ему щекотать травинкою лоб; он мотнул головою; я отдернул травинку, потом провел ею по его носу. Вдруг Николай Александрович быстро вытянул руки и схватил меня. Он так сжал мои кисти, что я закричал:
   - Ай, больно!
   А он, со своею хитрою улыбкою про себя, все крепче сжимал мои руки, пока я не заплакал отчаянно. Тогда он выпустил меня и, мигая и хитро улыбаясь, слушал мой утихающий плач.
   После этого я перестал его дразнить. Испугался его? Нет. Стало стыдно за то, что я проделывал. А не попался бы - не было бы и стыдно. Пойми, кто может.
  
   —
  
   К Маше я пылал непрерывным восхищением. Дикая застенчивость мешала мне легко разговаривать с нею. Слова были напряженные и неестественные. Но хотелось все смотреть, смотреть на нее, не отрывая глаз. Чтобы не было неловко, я придумал так. За столом сидел я как раз против Маши. И вот я стал передразнивать все ее движения. Она положит руку на стол -и я, она почешет нос- и я. Миша, Володя, Оля заметили это, стали посмеиваться, заметила и сама Маша. И весь обед я передразнивал ее и мог, значит, не отрываясь, смотреть на нее.
   Раз за столом Маша сказала на ухо сестре:
   - Меня очень удивило, что Витя...
   Миша не расслышал дальше и повторил громко:
   - ...что Витя не умеет держать - голову?
   - Нет, не голову.
   - А что?
   Маша поколебалась.
   - Вилку и ножик не умеет держать.
   Я очень сконфузился. Стал приглядываться. Верно! Все держат вилку и ножик концами пальцев, легко и красиво, и только мы с Мишею держим их в кулаках, как будто собираемся резать крепкую подошву.
   После обеда, когда я остался с Володею наедине, я попросил его научит" меня, как нужно держать ножик и вилку. Он показал и пренебрежительно прибавил:
   - Вы вообще, как мещанские дети, - совсем невоспитанные.
   Я разозлился:
   - Вот и врешь!
   - Нет, не вру. У вас, например, всё едят с ножа. И потом- вы режете ножом и котлеты и рыбу.
   Я опешил.
   - А. как же их резать?
   - Никак. Одной вилкой нужно есть.
   - Вот ерунда какая! Володя поучающе сказал:
   - Нет, не ерунда. Аристократически воспитанного человека сразу можно узнать по тому, что он никогда не ест с ножа и рыбу ест одной вилкой. Просто по тому даже можно узнать, как человек поклонится, как шаркнет ногой. А вы и этого не умеете.
   - Очень нужно! А зато у меня по всем предметам пятерки, только по арифметике четверка, а у тебя одни тройки. Только по французскому пятерка. Подумаешь! Необязательный предмет!
   Но в душе меня это мало утешало. Не просто, не случайно я не умел держать ножик и вилку. Значит, я вообще не умею ничего делать, как они. Это я уже и раньше смутно чувствовал, - что мы тут не свои. Но как же тогда Маша может меня любить? "Невоспитанные"... Нужно будет приглядываться повнимательнее, как люди живут по-аристократически.
  
   —
  
   За рощею был вал и канава. И на склоне этой канавы, за густым черемуховым кустом, я набрел на целый ковер спелой земляники. Сухая потрескавшаяся земля, мелкие желтеющие листья земляники и яркие крупные ягоды. В роще звонко перекатывалось "ау!". Вижу из-за куста, - по валу идет Маша. Я позвал ее шепотом:
   - Идите скорей сюда! Тут много, много ягод!
   Она огляделась и бесшумно подбежала к канаве. Руку я не догадался ей протянуть и сказал только:
   - Прыгайте сюда!
   Мы стали есть. Я шептал:
   - Правда, как много? Только потише будем, чтоб никто не увидал.
   За валом, в кустах орешника, прошел Володя, крича "ау!". Мы притаились в низу канавы, переглядывались, как сообщники, и молчали. Близко-близко от меня были каштановые кудри и алый овал щеки.
   Володя ушел, мы опять стали рвать ягоды. Я покраснел, сердце мое затрепыхало, и я вдруг сказал:
   - Маша! Я вам давно хотел сказать, да все позабывал. Вот уж сколько лет я живу - целых десять лет. И во всю свою жизнь я никогда не видал такой красавицы, как вы.
   Маша чуть-чуть покраснела и улыбнулась:
   - Витя, я вам скажу всю правду: сразу, как только я вас увидела, вы мне так понравились! Никто никогда мне так не нравился.
   Я неестественно засмеялся, зашвырнул самодельную свою палку в черемуховый куст и сказал озабоченно:
   - А кажется, все уж пошли домой. Не опоздать бы нам к обеду.
   На тропинке мы столкнулись с Олей. Она внимательно поглядела на нас и лукаво улыбнулась.
   Вечером, после ужина, мы стояли в зале у открытого окна - Маша, Оля и я. Над черными липами сиял полный месяц. Что-то вдруг случилось с утра, - стало легко, просто, вдруг все, что мы говорили, стало особенным, значительным и поэтичным. Я прямо и просто смотрел в глаза Маше, голоса наши ласково и дружески разговаривали друг с другом помимо слов, которые произносили. Маша важно рассказывала:
   - Когда Каин убил Авеля, это было ночью. Никто в мире ничего не видал, видал только месяц. И на нем отпечаталось, как Каин убивает Авеля.
   Я сказал:
   - А я вижу: стоит охотник безголовый и из ружья выстрелил в медведя, медведь перед ним стал на дыбкн.
   - Где? Где?
   - А вот, смотрите. Куда мой палец показывает, это охотник.
   - Да ваш палец даже не на месяце.
   - А вы ближе.. Вот смотрите....
   Машина щека близко была от моего лица, ее кудри щекотали мое ухо. Потом Оля смотрела. Мы шутили, смеялись. Я с откровенным восхищением прямо смотрел на Машу, не отрывая глаз от ее милого лица, освещенного месяцем. Оля лукаво улыбнулась и сказала:
   - Знаете что? Давайте друг другу говорить "ты". "Вы" - так нехорошо! Кстати, вы муж и жена. А разве муж говорит жене "вы"?
   Я в замешательстве молчал.
   - Что ж, я готов. Только, может быть, Маша не хочет?
   - Ах, Витя! Почему... ты так думаешь? Конечно, и я хочу.
  
   —
  
   Две недели скоро прошли. Мы с Мишею уехали. Но впереди была большая радость. Оля и Маша осенью поступали в гимназию, это - не мальчики, их Варвара Владимировна не считала возможным отдавать в чужую семью. И Плещеевы всею семьею переезжали на зиму в Тулу.
   Дома у нас мне показалось и тесно, и грязно, и невкусно. Коробило, как фамильярно держится прислуга. И в то же время за многое, что, - мне вспоминалось, - я делал в Богучарове, мне теперь было смутно-стыдно.


Страниц: Страница 4 из 14 << < 1 2 3 4 5 6 7 8 > >>

Скачать Вересаев В.В. – Воспоминания. 1.В юные годы (.doc)


Просмотров: 13111 | Печать
Самое популярное

  • Рейтинг@Mail.ru