Вересаев В.В. – Воспоминания. 1.В юные годы




   Мама вечером вдруг сказала:
   - Хотите, дети, отпустим старика домой завтра, в четверг, чтоб он поспел домой к воскресенью? Заплатим ему, что он заработал бы до воскресенья, а вы за него уберете сад.
   Мы с восторгом согласились, - очень уж радостно было себе представить, как это будет приятно старику. И еще радостнее и умиленнее стало назавтра, когда мама подошла к работавшему старику, отдала ему деньги до воскресенья и сказала, что он может отправляться домой. Старик сначала не разобрал, голова его задрожала, - он Понял, что ему отказывают от работы. Мама ему показала Деньги, что заплачено до воскресенья, а что сад за него уберем мы. И помню я, как он упал на колени, и седая борода его тряслась, и как мама, взволнованная, с блестящими глазами, необычно быстро шла по дорожке к дому.
   Мы три дня с одушевлением работали и убрали-таки сад к празднику, - старший мой брат Миша, я, двоюродный брат Геня, и помогала сестра Юля.
   С этим воспоминанием связано у меня а другое, - о столкновении во время этой работы с Генею. Не помню, из-за чего мы поссорились. Ярко помню только: стою на дворе с железным заступом в руках около песочной кучи, тачка моя наполнена песком, рядом Генина тачка. Я воплю неистово, исступленно, и в голове моей мелькает:
   "Он довел меня до бешенства, я теперь не могу отвечать за себя. И теперь я не виноват, если сделаю что-нибудь ужасное!"
   Этакий таракан! Был я тогда приготовишкой, а идею о невменяемости усвоил уже недурно!.. И я изо всей силы ударяю Геню железным заступом по ноге. Не могу вспомнить, что было дальше и чем кончилось.
  
   —
  
   Майские жуки приносят большой вред растительности. Их личинки обгрызают под землею нежные мочки корней трав и кустов... И так дальше.
   Весна. Березы только что развернули узорные, весело-зеленые листочки. Майские жуки с деловитым жужжанием носятся вокруг берез, а мы внизу суетимся, - потные, задыхающиеся, с вылезающими на лоб глазами.
   Подпрыгнул, махнул кепкой, - уп! И сел на корточки и прижимаешь кепку к земле, осторожно заглядываешь в нее: там! есть! Ошалело сидит и удивленно перебирает ланками. Берешь, - на дорожку, - подошвой: хрясть! Белое молоко, в нем мелкие черные пластинки. В душе - гадливая дрожь от совершенного убийства. Но уж опять смотришь вверх. Из соседнего сада пулею летит огромный жук, - зумм... И мимо берез к ясеням, в середину сада. Мчишься следом, - он пропал за елкой. Смотришь во все стороны, - нету. А он бесшумно вьется около березовой ветки, совсем низко, Готово! В кепке! Возьмешь в руку, рассматриваешь. Он неподвижно сидит, потом приходит в себя: начинает по-особенному пыхтеть, - накачивается воздухом. Сейчас полетит. Как серьезен! И как красив! Но нельзя отпустить. И казнишь под подошвой за его вредную для мира деятельность.
   Приходили мы к ужину усталые, потные, но удовлетворенные сознанием добросовестно исполненного гражданского долга. Никогда впоследствии ничто не наполняло меня такою гордостью за совершенное мною полезное дело, как эта борьба с майскими жуками.
  
   —
  
   Мой старший брат Миша играть не любил. Он больше интересовался лошадьми и все свободное время проводил в конюшне с кучером Тарасычем. Играл я обычно с сестрою Юлею, моложе меня на полтора года. Вот как мы с нею играли.
   У папы была большая электрическая машина для лечения больных: огромный ясеневый комод, на верхней его крышке, под стеклом, блестящие медные ручки, шишечки, стрелки, циферблаты, молоточки; внутри же комода, на полках, - ряды стеклянных сосудов необыкновенного вида; они были соединены между собою спиральными проволоками, обросли как будто белым инеем, а внутри темнели синью медного купороса. Мы знали, что эти банки "накачивают электричество".
   Содержанием наших с Юлею игр были разнообразные приключения индейского характера (я тогда жадно поглощал романы Майн-Рида, Густава Эмара и Купера), но началом приключений, исходною их точкою, всегда являлось одно и то же. Мы с Юлею, - брат и сестра, - рабы, заключены в мрачном подземелье и работаем на какого-то "доктора". В конце нашего сада была большая площадка, а на ней - "гимнастика": два высоких столба с поперечною балкою; в середине - вертикальная лестница наверх, по бокам - висячие шесты для лазания, узловатая веревка, трапеция. Мы с Юлею, изможденные непосильным трудом, обливаясь потом, медленно двигаем висящие на крюках шесты и этим "накачиваем электричество" наверх, доктору. От времени до времени, по вызову доктора, я взлезаю к нему по лестнице наверх; он ругает меня, бьет бичом по голым плечам и прогоняет назад в подземелье. Терпеть такую жизнь было свыше сил человеческих. Мы подпиливали зазубренною шпилькою решетку на окне или вырывали ногтями подземный ход длиною сажени в две и убегали из подземелья. И тогда начинались разнообразнейшие приключения. Я намечал общий план, а потом уж каждый из нас импровизировал, что хотел.
   Однажды, после многих приключений в разных концах сада, мы с сестрой Арабеллой попали в плен к индейцам (я был Артур, Юля - Арабелла). Индейцы связали нас, созвали военный совет и решили завтра утром нас казнить, а сами устроили пир и с радости перепились. Дело происходило в большой беседке, в конце сада: это был настоящий дощатый домик, выкрашенный в зеленую краску, с железною крышею, с тремя окнами и дверью. Когда индейцы заснули, я решил освободиться. Перегрызть зубами веревку, прикреплявшую меня к кольцу, подкатиться к костру и на его углях пережечь ремни, стягивавшие мне локти, было для меня делом одной минуты. Я вскочил на ноги и освободил сестру. Выбрал себе пару самых лучших карабинов, засунул за пояс нож и, сдвинув тонкие брови, взял в руки томагавк. Сестра побледнела, как полотно.
   - Брат! Что хочешь ты делать? - спросила она трепещущим голосом.
   - Убить их всех! - твердо отвечал я.
   - Брат, не убивай! - кротко молила Арабелла. - Помни, мы - христиане! Иисус Христос сказал: "Любите врагов ваших!"
   Я сардонически улыбнулся.
   - Сестра! Ты не понимаешь, чего ты просишь: они проснутся и догонят нас.
   - Они пьяны, спят крепко, и когда проснутся, мы будем уже далеко.
   Я, Витя, в душе весело засмеялся: мне представилась великолепнейшая комбинация, которую я разовью из создавшегося положения. Но ни один мускул не дрогнул на моем лице. Я, Артур, зловещим голосом проговорил:
   - Сестра, будь по-твоему. Но, если что случится, да падет моя кровь на твою голову!
   Мы осторожно вылезли в окошко и с быстротой змеи, устремляющейся на добычу, пустились бежать в девственный лес.
   Бежали всю ночь и весь день. К вечеру сделали привал на ступеньках папиного балкона. Стали жарить на костре убитую мною серну. Вдруг я насторожился, как антилопа, почуявшая запах льва.
   - Сестра! Ты слышишь конский топот?
   - Нет.
   Я припал ухом к земле, потом поднялся, приложил палец к губам и, как ящерица, бесшумно скользнул в кусты. Раздвинул ветки жасмина - и остановился, как вкопанный. Взгляд мой окаменел от ужаса: по равнине, вдогонку за нами, мчалось тридцать тысяч краснокожих всадников.
   Я подбежал к сестре и, задыхаясь, крикнул:
   - Скорей! Погоня! Бежим!
   Мы бегом обогнули выступ дома, черную бочку с дождевой водой, вдоль стены конюшни побежали к большой липе. Вдруг враги заметили нас и устремились вдогонку.
   Залегши в непроходимых бамбуковых зарослях, около грядки с луком, я на выбор бил из своих штуцеров по краснокожим, а сестра заряжала и подавала мне. Тысячи три трупов уже устилали равнину. Враги направляли в нас тучи стрел и, испуская кровожадные крики, делали вид, что собираются броситься на нас. Но этим они прикрывали адский замысел, которого я - увы! - не разгадал. Пятьсот отборных воинов с гибкостью пантеры пробрались к нам в тыл, к скамейке под большой липой, и с диким воем бросились на нас сзади. И со всех сторон устремились враги. Я бился прикладом, индейцы грудами валились с размозженными головами. Но, наконец, побежденный численностью, весь израненный, я упал. Как стая коршунов, дикари устремились на меня, связали и отвели с сестрою в ту же беседку, из которой мы сутки назад убежали.
   И вот - начали меня истязать. Все изощреннейшие пытки, какие только описаны у Майн-Рида и Густава Эмара, были применены ко мне: мне вырезывали из кожи ремни, жгли подошвы углями, выковыривали гвоздями глаза. Я глухо стонал и говорил:
   - Так. вот, сестра, что такое твой христианский бог! Он приказывает щадить врагов для того, чтоб они потом могли предавать таким адским мучениям твоих братьев?.. Спасибо тебе, сестра!.. Оо-о!.. Если бы я тебя тогда не послушался, мы были бы теперь свободны, были бы на родине... Ооооооо!..
   И сестра, - уже не фантастическая сестра Арабелла, а настоящая сестра Юля, - заливалась самыми настоящими слезами, и это мне еще больше поддавало жару.
   Индейцы взрезали мне живот и стали наматывать мои кишки на колесо, усеянное остриями. При такой пытке человек испытывает ужаснейшие страдания, а между тем непрерывно хохочет душу раздирающим хохотом, потому что в человеке есть такая смеятельная кишка, и если за нее тянуть, то человек смеется, хочет - не хочет.
   И я, корчась, хохотал ужасным смехом, а в промежутках между смехом стонал и говорил:
   - Теперь, сестра, я хорошо запомню, что такое твой христианский бог... Хха-хха-хха!.. Проклятие тебе! Да падет моя кровь на твою голову! Хха-хха-хха-хха-хха-хха-хха!.. И я хохотал леденящим кровь смехом, а Юля истекала самыми подлинными слезами.
  
   —
  
   Некоторые свои знания я приобретал совершенно неизвестно откуда, - вернее всего, черпал из собственного воображения. Однако они почему-то очень прочно сидели в памяти, и я глубоко был убежден в их правильности. Так было, например, со смеятельною кишкою. Помню еще такой случай.
   У сестренки Мани было расстройство желудка, после обеда ей не дали яблока. Она очень была недовольна. Надулась и ворчала:
   - Ну, ведь все равно, уж есть понос. Какая, же разница? Ну, съем яблоко, - понос был и останется, больше ничего.
   Я важно стал ей объяснять:
   - Как ты не понимаешь? Ты думаешь, он так на одном месте и остановится? Он будет идти все дальше и дальше, - в руки, в ноги, в голову. Порежешь руку, и из нее потечет понос; начнешь сморкаться, - в носовом платке понос.
   Маня широко раскрыла глаза и замолчала. Это ее вполне убедило. Папа еще сидел за столом и дочитывал "Русские ведомости". Он вслушался в мои объяснения и изумленно опустил газету.
   - Виця! Что ты за вздор такой городишь?
   - Как? Нет, правда! - Правда?
   Папа в безнадежном отчаянии махнул рукою, молча встал и вышел.
  
   —
  
   Часто мы делали друг с другом так. Одной рукой за горло, другая заносит над грудью невидимый кинжал.
   - Проси прощады!
   - Прошу прощады!
   - Нет!
   И кинжал вонзался в грудь.
   Вообще, вспоминая детство, удивляюсь: как мало все эти игральные свирепства грязнили душу, как совершенно не претворялись в жизнь.
  
   —
  
   Сербское восстание и русско-турецкую войну я помню ясно, - я тогда был в первом и втором классах гимназии. Телеграммы: "Русские войска переправились через Дунай", "перешли Балканы", "Плевна взята". Ур-ра-а-а!.. Восторг, кепки летят вверх. Молебен, и распускают по домам.
   Какие мы молодцы! Весь мир на нас удивляется. Русские, как львы, идут вперед, ничего не может их остановить- ни реки, ни горы, ни снега! И все иностранные страны со страхом и завистью смотрят. "Кто разрешит восточный вопрос?" На бумажке четыре портрета - английской королевы Виктории, германского императора Вильгельма I, австрийского - Франца-Иосифа и турецкого султана Абдул-Гамида. Сложить бумажку по пунктирам, - и- из лба Виктории, подбородка Абдул-Гамида, бакенбард Франца-Иосифа и затылка Вильгельма вдруг получается - портрет нашего царя Александра Второго... Замечательно! Сам, значит, бог заранее решил!
   Немцы и австрийцы очень нам завидуют, всячески стараются мешать нам и помогать туркам. Только мы их не боимся.
  
   Шли как-то немец с турком,
   Зашли они в кабак.
   Один тут сел на лавку,
   Другой курил табак.
   А немец по-немецки,
   А турок по-турецки.
   А немец-то: "а-ля-ля!"
   А турок-то: "а-ла-ла!"
   Но русский, всех сильнее,
   Дал турку тумака,
   А немец похитрее, -
   Удрал из кабака.
  
   Вот мы какие молодцы! Так мы войну и кончим, - придется немцу с конфузом удирать. Только вот горе, - я просто в отчаяние приходил: всех турок перебьют! Когда вырасту большой, - мне ничего не останется!
  
   Г е р о й. - Это был настоящий, самый несомненный герой с георгиевским крестом. Был на турецкой войне, брал Плевну. Он к нам поступил дворником. Григорий. Строгое, надменное лицо, презрительные глаза. Говорил с нами, мальцами, как будто большую нам честь делал. Любимое его присловье было:
   - Дам четыре раза по шее, - жизнью пожертвую! Когда его спрашивали;
   - Верно?
   Он с шиком отвечал:
   - Нет, не верно, а вереятно, справедливо, окончательно и даже натурально!
   Я жадно расспрашивал его про войну. Как вы ходили в штыковые атаки? Скакал перед вами Скобелев на белом коне? У меня был листок с отпечатанным портретом Скобелева, и под ним длинные стихи, - начинались так:
  
   Кто скачет, кто мчится на белом коке
   Навстречу свистящих гранат?
   Стоит невредимым кто в адском огне
   Без брони, без шлема, без лат?
   Кто в кителе белом, с крестом на груди,
   Мишенью врагам нашим служит?..
  
   И еще я спрашивал: было у вас, что нашего солдата отрезали турки от своих, а он проложил себе назад дорогу прикладом сквозь три батальона турок? Сколько турок ты посадил на штык?
   А Григорий вместо этого рассказывал такие вещи:
   - Пришли мы в место одно, называется Казанлык. Там масло делают розовое, - до чего же духовитое! Цены ему нету. Сто рублей капля одна! Чтобы каплю одну такую добыть, нужно, может, целую десятину роз изничтожить. Вот пришел нам приказ уходить... Что с этим маслом делать? Брали помазком да сапоги себе мазали.
   Я ахнул:
   - Сапоги?!
   - Что же с ним делать? Не им же оставлять!
   - Отчего же не оставить? Ведь они невооруженные, наверно, были.
   - Нешто можно!
   Я не мог понять, почему было нельзя. Настоящий герой, мне казалось, не стал бы этого делать. Или еще:
   - Девки турецкие и бабы ходят закрымши лицо, - вроде как бы занавеска висит с головы, только глаза в щелку глядят, да нос оттопыривается. Ну, конечно, подойдешь, подымешь занавеску у ней, поглядишь. И, конечно, вообче...
   - Что вообще?
   - Вообче, значит... Ну, как сказать? Понятное дело. Как говорится, - натурально!
   Мне было непонятно, но чуялась под этим какая-то большая гадость. И я задумывался иногда: да правда ли он герой?
   Случился пожар на Верхне-Дворянской, наискосок от нас, в мелочной лавке Окорокова. Лавка стояла отдельным домиком. Когда, я прибежал, она вся пылала. Толпился народ. Толстый лавочник кубарем вертелся вокруг пылающей лавки и только повторял рыдающим голосом, хватаясь за голову:
   - Укладочку, укладочку мне вытащить, ах, ты, боже мой! В задней горнице стоит под кроватью!.. Господи, г-господи! Пустите же меня!..
   Бабы выли и держали его за полы, чтоб он не бросился в огонь. Быстро вышел вперед наш Григорий. Глаза горели особенным лихим блеском.
   - Где, говоришь, укладочка?
   Через разметанный забор подошли к задней двери лавчонки, она была заперта изнутри. В окно лавочник стал показывать и объяснять, где стоит укладка. Густой сизый дым в комнате окрашивался из горящей лавки дрожащими огненными отсветами.
   Вдруг Григорий вышиб кулаком оконце, закрыл глаза ладонью и, головой вперед, бросился через окно в комнату. Все замерли. В дыму ничего не было видно, только шипело и трещало пламя. Из дыма вылетел наружу оранжевый сундучок, обитый жестью, а вслед за ним показалась задыхающаяся голова Григория с выпученными глазами; он высунулся из окна и кулем вывалился наружу. Сейчас же вскочил, отбежал и жадно стал дышать чистым воздухом.
   Я был в бешеном восхищении от его подвига. Дома, когда он воротился, все окружили его, любовно смотрели, восторгались. А он встряхивал волосами и хвастливо передавал подробности.
   Лавочник дал ему десять рублей и вечером повел в трактир. А в десятом часу прибежала к нам наверх горничная Параша и испуганно сообщила, что Григорий пришел пьяный-распьяный, старик-кучер Тарасыч спрятался от него на сеновал, а он бьет кухарку Татьяну. Помню окровавленное, рыдающее лицо Татьяны и свирепо выпученные глаза Григория, его страшные ругательства, двух городовых, крутящих ему назад руки.
   Григория рассчитали. Жизнь в настоящем виде прошла передо мною. И в первый раз мне пришла в голову мысль, которая потом часто передо мною вставала. "Герой", храбрец... Такая ли уже это первосортная добродетели? И так ли уж она сама по себе возвышает человека?
  
   —
  
   Двенадцать часов. Далеко, на оружейном заводе, протяжный, могучий, на весь город гудок, сейчас же вслед за ним звонок у нас по коридорам. Большая перемена. Несемся по узорным ступеням чугунных лестниц вниз, на просторный гимназический двор. Наскоро прожуешь завтрак - и на сшибалку. Это длинное отесанное бревно, укрепленное горизонтально на двух столбах, на высоте с аршин над землею. Две партии. Передние в каждой партии стоят посреди бревна, раздвинув ноги как можно шире. За их спиною густо теснятся один за другим остальные. Нужно сшибить противника с бревна; когда он слетит, стараешься продвинуться ногой вперед сколько успеешь, - тот, кто стоял за слетевшим, тоже спешит захватить побольше места. Строго запрещается давать подножки и на лету хвататься за противника, чтобы его стащить с собою. Побеждает та партия, которая до конца займет вражескую половину бревна.
   В борьбе много самых разнообразных приемов, более слабый легко может сшибить более сильного. Можно даже сшибить самым легким прикосновением руки: сильно размахнешься правой рукой, - противник машинально подается телом навстречу удару, но удара ты не наносишь, а левой рукой с противоположной стороны чуть его толкнешь - и он слетает.
   Ужасно интересно. Вот против нас - силач Тимофеев, первый боец сшибалки. Молчаливый, с нависшим на глаза лбом и тупым лицом. Бараньими глазами он смотрит прямо вперед, и от каждого его удара наотмашь слетает противник, и он продвигается все вперед. Я, волнуясь, жду своей очереди, - у меня есть против Тимофеева свой прием. Вот слетел стоявший передо мною, я спешу раскорячиться и занять побольше места. На меня надвигается Тимофеев, размахнулся чугунного ладонью, я моментально пригибаюсь к самому столбу, удар проносится по воздуху, Тимофеев теряет равновесие и слетает наземь, а я, под "ура" товарищей, продвигаюсь вперед. Дальше идет мелкота, мы снова отвоевываем забранное Тимофеевым пространство. Вот опять надвинулась сзади очередь Тимофеева. Он не разнообразен на приемы. Прямо глядя тупыми глазами, он еще сильнее бьет меня наотмашь, - я откидываюсь назад, и он опять слетает. Один я, ни разу не слетев, под "ура" товарищей, завоевываю всю сшибалку до самого конца. Потом, дома, с упоением всем рассказываю про свою победу. И странно и обидно, -никто хорошенько не чувствует, как это важно и великолепно. Ведь против меня сам Тимофеев был, и я его два раза сшиб!
   Хорошая игра. И полезная. Бывали, конечно, несчастные случаи: мальчик падал на бревно спиной или низом живота, расшибался. Но это бывало от подножек или вообще от неправильной игры. Зато игра эта вырабатывала большую устойчивость и крепость в ногах, уменье удержаться на них в самых трудных положениях. Не раз впоследствии - при гололедице или просто, когда оступишься, - удавалось не упасть при таких положениях, где иначе обязательно расшиб бы себе затылок или сломал ногу. И каждый раз добром помянешь сшибалку и скажешь: это только благодаря ей!
   Мы очень ею увлекались. Занята сшибалка большими, нас не пускают, - сшибаемся просто на земле, воображая себе полосу бревна. Идем из гимназии по улице, увидим, лежит бревно, - сейчас же сшибаться, пока не сгонит дворник. Совсем как теперь с футболом.
  
   —
  
   В детстве фантазия у меня была самая необузданная. Действительность давала толчок, - и в направлении этого толчка фантазия начинала работать так, что я уже не отличал, где правда и где выдумка; мучился выдумкою, радовался, негодовал, как будто это все уже случилось взаправду. Раз шел из гимназии и вдруг представил себе: что, если бы силач нашего класса, Тимофеев, вдруг ущемил бы мне нос меж пальцев и так стал бы водить по классу, на потеху товарищам? И всю дорогу домой я страдал, как будто это правда случилось, и искал, и не находил путей, как бы отомстить обидчику.
   Ко всякому действию, ко всякой работе спешила прицепиться фантазия и пыталась превратить их в завлекательную игру. Например, есть ложкою клюквенный кисель. Это была история тяжелой и героической борьбы кучки русских с огромной армией турок. Русские (ложка) врезываются в самую гущу турок, пробиваются до другого конца, - но сейчас же за их спиною враги смыкаются. Русские повернули опять в самую гущу. Долго тянется бой. Все жиже становится красная гуща врагов, все ленивее смыкается за кучкой героев. Наконец силы ее истощились. Русские проносятся из конца в конец, - за ними остаются широкие белые полосы, и они уже не смыкаются. И уже русские шарят по всей долине, и захватывают, и беспощадно уничтожают жалкие остатки турок...
   - Ура! Победа!
   Взрослые удивленно смотрят, - передо мною только пустая тарелка из-под клюквенного киселя.
   - Чего это ты, Витя?
   - Всех турок победил! С маленькою горстью русских!
   И я с торжеством показываю свою ложку.
   - А, чтоб тебя бог любил!
   Это любимая мамина поговорка. Мама смеется и машет рукою: она привыкла к моим фантазиям.
   Или вот. Учить наизусть латинские исключения. Это была интереснейшая игра.
  
   Очень много слов на is
   Masculini generis:
   Panis, piscis, crinis, finis.
   Ignis, lapis, pulvis, cinis,
   Orbis, amnis и canalis,
   Sanguis, unguis, glis, annalis,
   Fascis, axis, funis, ensis,
   Fustis, veciis, vermis, rnerisis,
   Poslis, tollis, cucumis,
   Cassis, callis, col lis,
   Sentis, caulis, pollis.
  
   - Воины! За мной!
   Страшная, неприступная крепость. Враги валят на нас со стен камни, льют кипяток, расплавленную смолу, мечут копья, осыпают стрелами. Мы, закрывшись щитами ползем по обрывистым скалам, приставляем к отвесным стенам лестницы...
  
   Panis, piscis, crinis, finis...
  
   Молодцы! Уже взлезли на стену!
  
   Ignis...
  
   А дальше как? Дальше, дальше как?
  
   ...... cinis,
   ...... canalis,
   ......annalis...
  
   Валятся, валятся! Сколько перебито! И никто дальше не подходит на помощь. А тех, кто уж наверху, враги теснят, напирают на них, сбрасывают щитами в пропасть. Полный разгром! Жалкие остатки отрядов сбираются ко мне...
   - Вар, Вар! Отдай мне назад мои легионы!
   Формирую новую армию, стараюсь ее вооружить покрепче: ignis, lapis - lapis - lapis, pulvis - pulvis, cinis!


Страниц: Страница 3 из 14 << < 1 2 3 4 5 6 7 > >>

Скачать Вересаев В.В. – Воспоминания. 1.В юные годы (.doc)


Просмотров: 13231 | Печать
Самое популярное

  • Рейтинг@Mail.ru