Вересаев В.В. – Воспоминания. 1.В юные годы




   Наша немка, Минна Ивановна, была в ужасе, всю. дорогу возмущалась мною, а дома сказала папе. Папа очень рассердился и сказал, что это свинство, что меня больше не нужно ни к кому отпускать на елку. А мама сказала:
   - Собственно говоря, за что же бранить ребенка? Спросили его, - он сказал правду, что действительно чувствовал.
  
   —
  
   Помню в детстве отшатывающий, всю душу насквозь прохватывающий страх перед темнотой. Трусость ли это у детей - этот настороженный, стихийный страх перед темнотой? Тысячи веков дрожат в глубине этого страха, - тысячи веков дневного животного: оно ничего в темноте не видит, а кругом хищники зряче следят мерцающими глазами за каждым его движением. Разве не ужас? Дивиться можно только тому, что мы так скоро научаемся преодолевать этот ужас.
  
   —
  
   К исповеди нельзя идти, если раньше не получишь прощения у всех, кого ты мог обидеть. Перед исповедью даже мама, даже папа просили прощения у всех нас и прислуги. Меня это очень занимало, и я спрашивал маму:
   - Обязательно нужно, чтобы все простили?
   - Обязательно.
   У меня начинали шевелиться шантажные вожделения.
   - А что будет, - вдруг я возьму и не прощу тебя? Мама серьезно отвечала:
   - Тогда я отложу говенье и постараюсь заслужить твое прощение.
   Мне это представлялось очень лестным. А иногда я раздумывал: нельзя ли бы на этом заработать пару карамелек? Мама придет ко мне просить прощения, а я: "Дай две карамельки, тогда прощу!"
  
   —
  
   Мы причащались. Подошла к причастию молодая Дама в белом платье с большим квадратным вырезом на груди. Сестра Юля с удивлением мне прошептала:
   - Витя, посмотри-ка. Зачем у нее впереди голое? Наверно, не хватило материи.
   Я презрительно ответил:
   - Вот глупая! Вовсе не потому. А просто, чтобы легче было чесаться, когда блохи кусают. Ничего не расстегивать. Засунул руку и чешись.
   - А-а...
   Всегда у нас в комнатах жили собаки, - то огромный ньюфаундленд, то моська, то левретка. И блохи были нашей всегдашнею казнью.
  
   —
  
   Сестра Юля была на полтора года моложе меня. Она догоняла меня ростом и догнала. Дедушка даже уверял, что перегнала, но я с азартом доказывал, что это неправда, что это только так кажется: у Юли в волосах гребешок, гребешок топорщит волосы, а я стриженый. Но дедушка стоял на своем.
   Я родился в январе, Юля - в июле. Мне было семь лет, Юле пять. Настал июль. Юле стало шесть лет. Дедушка спросил:
   - А тебе, Витя, все еще только семь?
   Я опешил:
   -Да.
   - Смотри-ка, Юля и годами тебя начинает догонять. Скоро перегонит, станет старше.
   Факт был налицо. Я долго потихоньку плакал от обиды.
  
   —
  
   Один единственный случай, когда меня выпороли. Папа одно время очень увлекался садоводством. В большом цветнике в передней части нашего сада росли самые редкие цветы. Было какое-то растение, за которым папа особенно любовно ухаживал. К великой его радости и гордости, после многих трудов, растение дало, наконец, цветы.
   Однажды вечером папе и маме нужно было куда-то уехать. Папа позвал меня, подвел к цветку, показал его и сказал:
   - Видишь, вот цветок? Не смей не только трогать его, а и близко не подходи. Если он сломается, мне будет очень неприятно. Понял?
   - Понял.
   Поздно вечером они воротились, и папа сейчас же пошел с фонарем в сад взглянуть на цветок. Цветка не было! Ничего от него не осталось, - только ямка и кучка земли.
   На утро мне допрос:
   - Где цветок?
   - Я его пересадил.
   - Как пересадил?!
   - Ты же мне вчера сам велел.
   И я показал, куда пересадил. Пересадил, конечно, подрезав все корни, и цветок уже завял.
   Такое явное и наглое неповиновение мое, - "ведь нарочно приводил тебя к цветку, просил!" - заставило папу преодолеть его отвращение к розге, и он высек меня. Самого наказания, боли от него, я не помню. Но ясно помню, как после наказания сидел на кровати, захлебываясь слезами и ревом, охваченный ощущением огромной, чудовищной несправедливости, совершенной надо мною. Утверждаю решительно и определенно: я понял папу именно так, что он мне поручил пересадить цветок. И я очень был польщен его доверием и совершил пересадку со всею тщательностью, на какую был способен.
  
   —
  
   Я уже говорил: мама в течение нескольких лет содержала детский сад, - совершеннейшая тогда новинка, в Туле небывалая. Мама перед тем специально ездила в Москву и прошла там курс фребелевских наук. Предприятие кончилось, как все многочисленные мамины предприятия: она с такою энергиею и добросовестностью отдалась делу, настолько все старалась завести самое лучшее, что предприятие не только не окупалось, но на него уходил и весь папин заработок. Да и домашнее хозяйство и воспитание собственных детей от этого страдали. Папа, наконец, запротестовал, и, ко времени моего поступления в гимназию, детский сад был закрыт.
   Так вот, для этого сада папа в свободное время смастерил огромное сооружение аршина в два длины и полтора ширины, по которому учащиеся наглядно могли знакомиться с тем, что такое залив, остров, мыс, ущелье и т. д. В заднем левом углу поднимались высокие горы с белыми главами, среди моха тек с высоты настоящий ручеек, в зеленых долинах паслись оловянные стада, впереди слева вертикальный разрез представлял геологические пласты земли. Передняя правая сторона была занята морем из настоящей воды - с заливами, проливами, бухтами, с коралловым островом в середине; сквозь стекло спереди можно было видеть дно моря, коралловое основание острова, морские звезды на песчаном дне. Гордостью и красою всего сооружения была огнедышащая гора в заднем углу справа, за морем. Иногда по вечерам папа устраивал настоящие извержения из нее: из кратера взрывами бил огонь, по отрогам с шипением ползли ярко-красные и зеленые огни, отражаясь в море. Это было большим праздником для детей.
   Для других детей, но не для меня. Недавно мне жаловался старик-отец на своих сыновей-футболистов, возвращающихся домой с разбитыми лбами и рваною обувью: "Другим удовольствие, а мне один разрыв сердца!" Вот так тогда и мне было: другим удовольствие, а мне один разрыв сердца. Я с беспокойством спрашивал маму:
   - Может от этого быть пожар? Мама не любила испытывать судьбу.
   - Наверное никогда ничего нельзя сказать. Все может быть.
   Приятно услышать...
   Начиналось представление. Дети глядели на огненные взрывы, цветные бенгальские огни и в восторге ахали. Я сидел на стуле сзади всех, беспокойно насторожившийся, давил внутреннюю дрожь и ощупывал оттопырившиеся карманы: в одном было два куска булки, - питаться нам всем первое время после пожара, в другом - куча вырезанных из бумаги и раскрашенных мною солдатиков: если наш дом сгорит, я буду продавать на улице этих солдатиков и таким образом кормить семью. Самый для меня радостный был момент, когда извержение кончалось и нашему дому переставала грозить опасность.
  
   —
  
   Родился я преждевременно, на восьмом, кажется, месяце, и родился "в сорочке". Однако вообще был мальчишка здоровый, да и теперь на физическое здоровье пожаловаться не могу. Но однажды, - мне было тогда лет сем", - когда у нас кончились занятия в детском саду, вдруг я с пронзительным криком, без всякого повода, упал, начал биться в судорогах, потом заснул. И проспал трое суток.
   Помню, как я проснулся в темноте, вышел в столовую. Уже отобедали, дети с немкою Минной Ивановной ушли гулять, в столовой сидела одна мама. Горела лампа, в окнах было темно. Я с затуманенной головой удивленно смотрел в окно и не мог понять, как же в этакой черноте может кто-нибудь гулять.
  
   —
  
   П л ю ш к и н м а г а з и н. - Мама требовала, чтобы вечером, перед тем как ложиться спать, мы не оставляли игрушек где попало, а убирали бы их. Конечно, мы постоянно забывали. Тогда мама объявила, что все неприбран-ные игрушки она вечером будет брать и прятать, как Плюшкин. И рассказала про гоголевского Плюшкина, как он тащил к себе все, что увидит.
   Так и стала делать. Неприбранные игрушки исчезали. Иногда бывало, что мы их и не хватимся и забывали о них, иногда хватишься, да уже поздно. Раза два в год происходила торжественная разборка "Магазина Плюшкина", - мы его сокращенно называли "Плюшкин магазин". Мама отпирала шкаф, мы нетерпеливо толпились вокруг, она вынимала по одной вещи, выясняла ее владельца, и он получал ее обратно. Много тут было радостей и много неожиданностей, - обретались богатства, о которых давно уже было забыто. Старые, надоевшие игрушки становились как новые.
   Жил у нас в то время нахлебником смешной толстенький бутуз, Анатолий Коренков. Мама объявила, что сегодня вечером она будет разбирать Плюшкин магазин. Мы все обрадовались, в восторге сообщали друг другу:
   - Сегодня вечером - Плюшкин магазин! Анатолий Коренков ничего про это учреждение не знал,
   но, видя нашу радость, и сам очень обрадовался. Выскочил в залу, стал приплясывать и щелкать пальцами:
   - Сегодня вечером у нас будет Булкина лавка!
  
   —
  
   Это я давно заметил, и это было верно. Стоило заметить только раз, а потом никаких не могло быть сомнений: вещи любят дразнить человека и прятаться от него; чем их усерднее ищешь, тем они дальше запрятываются. Нужно бросить их искать. Им тогда надоест прятаться, - вылезут и сядут совершенно на виду, на каком-нибудь самом неожиданном месте, где уж никак их нельзя было не заметить.
   Из этого выходило: потерялась вещь - поищи; не находится - перестань искать: через день-другой выскочит сама (конечно, если не попала к маме в Плюшкин магазин: ну, тогда жди разборки магазина, раньше не получишь).
  
   —
  
   Меня называли "Витя", папа выговаривал по-польски, и у него звучало "Виця"; так он всегда и в письмах ко мне писал мое имя. Ласкательно мама называла меня "Тюлька". Раз она так меня позвала, когда у нее сидела с визитом какая-то дама. Когда я ушел, дама сказала маме:
   - Какой ваш Тюльпанка хорошенький!
   Я потом часто всем это рассказывал и притворялся, что рассказываю потому, что вот как смешно: вместо "Тюлька" - собачье имя Тюльпанка.
  
  
   —
  
   Мне хотелось спать, я поужинал с маленькими и лег в девять часов. А было воскресенье, и были гости. И за ужином у больших были блинчики с дынным вареньем. Ели их и Миша и Юля. Я про это узнал только утром и горько заплакал. И спрашивал Юлю:
   - Вкусные были? Юля виновато отвечала:
   - Очень вкусные.
   И я плакал еще горше. Потом стал рассуждать так: я вчера вечером блинчиков не ел. Миша и Юля ели. Ну и что ж? Теперь-то, утром, - не все равно? Иначе бы я себя теперь чувствовал, если бы вчера ел блинчики? Приятнее сейчас Юле? Вовсе нет. Одинаково у всех троих ничего сладкого.
   И это меня утешило.
  
   —
  
   Папа лечил у доктора Ульянинского его сына Митю. Он был с Ульянинеким в очень хороших отношениях.
   Ульяникский даже крестил сестру мою Юлю; при серьезном взгляде родителей на религию это были не пустяки. Когда сын выздоровел, Ульянинский прислал папе в подарок очень ценный чайный сервиз. Папа отослал его обратно с письмом, что считает совершенно недопустимым брать плату за лечение детей своего товарища, а присланный подарок - та же замаскированная плата.
   После этого Ульяиинский стал сторониться папы, и отношения их совершенно испортились.
   Папа никогда не давал ложных медицинских свидетельств. Однажды, - это было, впрочем, много позже, когда мы со старшим братом Мишею уже были студентами, - перед концом рождественских каникул к брату зашел его товарищ-студент и сказал, что хочет попросить папу дать ему свидетельство о болезни, чтоб еще недельку-другую пожить в Туле. Миша лукаво сказал:
   - Что ж, пойди; папа, кстати, сейчас принимает. Попроси его.
   Тот вошел к папе, объяснил, что ему надо.
   - А вы, молодой человек, чем же больны?
   - Я, собственно, ничем не болен, но хотелось бы остаться еще на некоторое время в Туле.
   - Так, значит, вы хотите, чтоб я, старик, дал вам фальшивое свидетельство, чтобы лгал в нем, будто вы чем-то больны, и в удостоверение своей лжи дал свою подпись...
   Так его отчитал, что студент выскочил красный и потный, к большой нашей потехе.
  
   —
  
   Никогда не мог понять, что интересного в "Робинзоне Крузо". Козлики какие-то; шьет себе одежды из звериных шкур, надаивает молоко, строит дом... Интересно было только в конце, где Робинзон и Пятница сражаются с дикарями.
  
   —
  
   В конце сада, около большой аллеи, росла вишня; вся она густо была покрыта черными ягодами. Мама дала нам с Юлею корзинку и велела обобрать вишню.
   - Мамочка, а можно будет некоторые есть?
   - Ну, какая уж очень будет проситься в рот, ту съешьте.
   Пошли. Через час приносим маме корзинку. На ее дне горсть красных ягод.
   - Только-то? Где же все ягоды?
   Мы сами недоумевали. И ответили сконфуженно:
   - Очень уж просились в рот.
  
   —
  
   Когда мне было восемь лет, я поступил в приготовительный класс гимназии. Синяя кепка, мышино-серое пальто до пят, за плечами ранец с книгами.
   Взрослые забыли и потому не знают, с какими опасностями сопряжено путешествие по мирным улицам города для маловозрастных людей. Чтобы благополучно ходить по улицам, от маленького человека требуется сила, смелость, ловкость, находчивость, - качества, которые когда-то требовались от всех людей; теперь они, к счастью, все еще требуются, по крайней мере от людей маловозрастных. Горе на улице и в школе маменькиным сынкам, для которых единственною защитою служит их благонравие и вера в то, что все обязаны вести себя прилично!
   Каждое утро, когда я шел в гимназию, на Верхне-Дворянской улице, около извозчичьей биржи, мне встречался мальчишка из уездного училища. Он бросался на меня и начинал лупить. За что? Не знаю. Никогда я ничем его не задел, ничем не обидел. В первый раз, когда он напал на меня, я больше всего был потрясен не столько даже самим нападением, сколько отношением к нему всех кругом. Я испуганно таращил глаза и втягивал голову в плечи, мальчишка бил меня кулаком по шее, а извозчики, - такие почтительные и славные, когда я ехал на них с папой или мамой, - теперь грубо хохотали, а парень с дровами свистел и кричал:
   - Бей! Так его! Покрепче!.. Ха-ха-ха!
   Постоянно мы встречались, и постоянно он меня лупил и с каждым разом распалялся все большею на меня злобою; должно быть, именно моя беззащитность распаляла его. Дома ужасались и не знали, что делать. Когда было можно, отвозили нас в гимназию на лошади, но лошадь постоянно была нужна папе. А между тем дело дошло уже вот до чего. Раз мой враг полез было на меня, но его отпугнул проходивший мимо большой, гимназист. Мальчишка отбежал на улицу и крикнул мне:
   - Ну, брат, счастье твое! А то бы я тебя угостил!
   И вытянул из рукава руку, - в ней был раскрытый перочинный нож.
   Мама, как узнала, пришла в ужас: да что же это! Ведь этак и убить могут ребенка или изуродовать на всю жизнь! Мне было приказано ходить в гимназию с двоюродным моим братом Генею, который в то время жил у нас. Он был уже во втором классе гимназии. Если почему-нибудь ему нельзя было идти со мной, то до Киевской улицы (она врагу моему уже была не по дороге) меня провожал дворник. Мальчишка издалека следил за мною ненавидящими глазами, - как меня тяготила и удивляла эта ненависть! - но не подходил.
   Раз идем мы с Генею. Нам навстречу этот мальчишка, а с ним другой, побольше, длинноносый и рыжий. Мой враг что-то шепнул своему спутнику. Поровнялись, Вдруг рыжий изо всей силы толкнул Геию плечом.
   - Ты что?
   - А ты что?
   - В морду захотел?
   - Попробуй!
   Сжимая кулаки, они стояли друг против друга в напряженной позе петухов и слегка подталкивали друг друга плечом. Геня свистнул рыжего в ухо. Начался мордобой. Мой враг бросился на меня. Геня крикнул:
   - Бей его, Витя! Чего боишься? В морду!
   Я сунул его кулаком в морду, перешел в наступление и стал теснить. Испуг и изумление были на его красивом круглом лице с черными бровями, а я наскакивал, бил его кулаком по лицу, попал в нос. Брызнула кровь. Он прижал ладони к носу и побежал. Пробежал мимо и рыжий, а Геня вдогонку накладывал ему в шею...
   Позор, позор! Целых полгода враг мой лупил и гонял меня, а я, оказывается, был и сильнее и ловчее его!..
  
   —
  
   В приготовительном же классе. Рядом со мною сидел на парте рыжий и крупный немчик Ган, добродушный и покорный, с которым можно было делать что угодно. Я написал на его транспаранте:
   Сей транспарант принадлежит
   И сам не убежит;
   Кто возьмет его без спросу,
   Тот останется без носу;
   А кто возьмет его с спросом,
   Тот будет с пузом.
  
   Это я так переделал обычную у школьников надпись на книгах:
  
   Эта книга принадлежит
   И сама не убежит,
   Кто возьмет ее без спросу,
   Тот останется без носу.
  
   Транспарант увидел у Гана наш классный наставник. Петр Степанович Глаголев.
   - Это ты написал?
   Ган ухмыльнулся широко и глупо.
   - Нет. Это мне написал Смидович.
   - Смидович! Это что такое? В угол!
   Я обомлел. Я был первый ученик, поведения примерного, никогда наказаниям не подвергался; Петр Степанович ко мне благоволил, к тому же, кажется, он был папиным пациентом.
   - Что ты стоишь? Сейчас же в угол!
   Я заревел благим матом:
   - Ай, нет, не пойду!
   Петр Степанович сердился и смеялся, приказывал, но я заливался слезами и не шел. Так и не пошел.
   Меня "оставили" на час в гимназии. За что? До сих пор не могу понять. А транспарант послали с Генею папе. Голодный, одинокий и потрясенный, я просидел час в пыльном классе и ревел все время, не переставая, изошел слезами.
   Дома был разговор с папой.
   - Скажи, пожалуйста, что ты, собственно, хотел этим сказать? "Тот будет с пузом". Какая пошлость! Да неужели ты находишь это остроумным?.. И написал-то еще на чужой вещи, не своей!
   Назавтра в гимназии, на перемене, Петр Степанович подсел ко мне, обнял за плечи и лукаво спросил потихоньку:
   - Что, брат, здорово тебя вчера выпороли?
   Меня удивил вопрос, и вдруг я почувствовал, что Петр Степанович живет в каком-то совсем другом, чуждом мире, жестоком и грубом; и его лицо показалось мне вульгарным и непочтенным. Я ответил:
   - Папа нас никогда не порет.
   Он засмеялся и махнул рукою, - меня, мол, не проведешь. И, наверное, он уж совсем бы мне не поверил, если бы я ему сказал, что предпочел бы порку вчерашнему объяснению с отцом.
  
   —
  
   Что из всего чтения произвело на меня самое сильное впечатление в детстве: сказка в стихах "про воробья, который делал в жизни все, что мог". Она была напечатана в детском журнале "Семья и школа" (мы получали этот журнал). Молодой воробей услышал, как поет соловей, как все ям восхищаются, потом увидел красавца-павлина, - тоже всех приводил в восторг. Грустный прилетает воробей домой и жалуется матери: нет у него ни голоса хорошего, ни красоты, ни для кого он не привлекателен. Мать ему отвечает, что внешние дары - не в нашей власти, но что всякий может, если хочет, делать окружающим добро, и тогда все будут его любить. И вот: сидит в чердачной своей комнате швея, грустно задумалась о своей жизни и плачет. Молодой воробей сел на подоконник, стал весело чирикать. Швея взглянула, улыбнулась сквозь слезы, утерла глаза, стала слушать и забыла о своем горе. Так молодой воробей и начал жить и везде, где только мог, делал всем добро: выкармливал выпавших из гнезда птенцов, носил еду больным птицам, пел песни обездоленным.
  
   Но увы! однажды съел он
   Ядовитое зерно.
  
   И умер. И вот его хоронят. Все птицы идут за гробом. И сам соловей, - гордый, великолепный соловей, - говорит над его могилою речь: умерший не выделялся красотою, не было у него звонкого голоса, но он был лучше и достойнее всех нас, у него было то, что дороже и красоты и всяких талантов:
  
   Он был добр, он был полезен,
   Делал в жизни все, что мог...
  
   Сколько раз я эту сказку ни перечитывал, и каждый раз, при описании похорон и речи соловья, истекал, захлебывался слезами. И когда больно бывало от чего-нибудь самолюбию, когда чувствовал я себя серым и никому не интересным, у меня вставала мысль: этой возможности, какая была у воробья, никто не сможет отнять и у меня.
  
   —
  
   Когда буду идти из гимназии, мама сказала, - зайти в библиотеку, внести плату за чтение. Я внес, получил сдачу с рубля и соблазнился: зашел в магазин Юдина и купил пятачковую палочку шоколада. Отдаю маме сдачу.
   - Пяти копеек не хватает.
   Я сказал беспомощным тоном ребенка, которого немудрено обсчитать:
   - Я не знаю, мне столько дали.
   Мама сомнительно покачала головою, но ничего не сказала.
   Мне было стыдно, После обеда я попросил у мамы работы в саду. Кому из нас очень нужны бывали деньги, тот мог получить у мамы работу в саду или на дворе. Но работа, по нашим силам, была не пустяковая, а оплата не бог весть какая щедрая, поэтому мы брались за такую работу при очень уж большой нужде в деньгах. Мама поручила мне (за пятачок) очистить от травы и сучков площадку под большой лапой. Я проработал часа четыре, вспотел порядком. Когда пришлось получать плату, я сознался маме, что утром проел пятачок на шоколад и что пусть она зачтет мою плату за этот пятачок. Я ждал, что мама придет в умиление от моего благородства, горячо расцелует меня и возвратит заработанный пятак. И, должно быть, лицо мое неудержимо сияло скромною гордостью. Но мама только сказала, сдержанно и печально:
   - Пожалуйста, больше никогда так не делай.
  
   —
  
   Директором гимназии нашей был Александр Григорьевич Новоселов. Небольшого роста, с седыми бачками, с крючковатым носом, в золотые очки смотрят злобные глазки. В нас, мальцах, он вызывал панический ужас, и для меня он являлся олицетворением грозного, взыскательного и беспощадного начальства.
   Раз за обедом папа рассказывал маме:
   - ...директор Новоселов, Александр Григорьевич, входит в кондитерскую Вальтера, споткнулся - и вдруг растянулся на пороге...
   У меня разгорелись глаза, я с одушевлением спросил:
   - Нарочно?!
   Папа в изумлении замолчал, с безнадежностью оглядел меня и тяжко вздохнул.
   - Виця! Ну, что ты такое говоришь! Подумай хоть немножко! Директор гимназии - и нарочно растянулся на пороге!
   Я сконфузился. Но мне вдруг таким человечным, таким близким показался было этот злобный старичок, способный выкинуть такую чудесную штуку!
  
   —
  
   К троице нужно было убрать сад: граблями сгрести с травы прошлогодние листья и сучья, подмести дорожки, посыпать их песком. Наняли поденщика, - старый старик в лаптях, с длинной бородой, со старчески-светящимся лицом. Мама, когда его нанимала, усомнилась, - сможет ли он хорошо работать. И старик старался изо всех сил. Но на побледневшем лице часто замечалось изнеможение, он не мог его скрыть, и беззубый рот устало полуоткрывался.
   Мама расспрашивала старика про его жизнь. Деревня их за восемьдесят верст от Тулы, хозяйство ведет его сын. Старик мечтал, как купит на заработанные деньги гостинчиков для внучки, - башмаки и баранок, и сокрушался, что не поспеет домой к празднику: в субботу кончит работу, а до дому идти два дня, - больше сорока верст в день не пройти. Мне странно было слышать, что можно в качестве гостинчиков приносить такие скучные вещи, как башмаки и баранки, и еще страннее, - что он такую дальнюю дорогу сделает пешком, - такой старик!
   Он шамкал ртом, и глаза его светились мягкою радостью, когда он говорил о внучке.


Страниц: Страница 2 из 14 << < 1 2 3 4 5 6 > >>

Скачать Вересаев В.В. – Воспоминания. 1.В юные годы (.doc)


Просмотров: 13712 | Печать
Самое популярное

  • Рейтинг@Mail.ru