Булгаков М.А. – Мастер и Маргарита




Подкараулил этого кота гражданин в тот момент, когда животное с
вороватым видом (что же поделаешь, что у котов такой вид? Это не оттого, что
они порочны, а оттого, что они боятся, чтобы кто-либо из существ более
сильных, чем они, -- собаки и люди, -- не причинили им какой-нибудь вред или
обиду. И то и другое очень нетрудно, но чести в этом, уверяю, нет никакой.
Да, нет никакой!), да, так с вороватым видом кот собирался устремиться
зачем-то в лопухи.
Навалившись на кота и срывая с шеи галстук, чтобы вязать его, гражданин
ядовито и угрожающе бормотал:
-- Ага! Стало быть, теперь к нам, в Армавир, пожаловали, господин
гипнотизер? Ну, здесь вас не испугались. Да вы не притворяйтесь немым. Нам
уже понятно, что вы за гусь!
Вел кота в милицию гражданин, таща бедного зверя за передние лапы,
скрученные зеленым галстуком, и добиваясь легкими пинками, чтобы кот
непременно шел на задних лапах.
-- Вы, -- кричал гражданин, сопровождаемый свистящими мальчишками, --
бросьте, бросьте дурака валять! Не выйдет это! Извольте ходить, как все
ходят!
Черный кот только заводил мученические глаза. Лишенный природой дара
слова, он ни в чем не мог оправдаться. Спасением своим бедный зверь обязан в
первую очередь милиции, а кроме того, своей хозяйке, почтенной
старушке-вдове. Лишь только кот был доставлен в отделение, там убедились,
что от гражданина сильнейшим образом пахнет спиртом, вследствие чего в
показаниях его тотчас же усомнились. А тем временем старушка, узнавшая от
соседей, что ее кота замели, кинулась бежать в отделение и поспела вовремя.
Она дала самые лестные рекомендации коту, объяснила, что знает его пять лет
с тех пор, как он был котенком, ручается за него, как за самое себя,
доказала, что он ни в чем плохом не замечен и никогда не ездил в Москву. Как
он родился в Армавире, так в нем и вырос и учился ловить мышей.
Кот был развязан и возвращен владелице, хлебнув, правда, горя, узнав на
практике, что такое ошибка и клевета.
Кроме котов, некоторые незначительные неприятности постигли кое-кого из
людей. Произошло несколько арестов. В числе других задержанными на короткое
время оказались: в Ленинграде -- граждане Вольман и Вольпер, в Саратове,
Киеве и Харькове -- трое Володиных, в Казани -- Волох, а в Пензе, и уж
совершенно неизвестно почему, -- кандидат химических наук Ветчинкевич...
Правда, тот был огромного роста, очень смуглый брюнет.
Попались в разных местах, кроме того, девять Коровиных, четыре
Коровкина и двое Караваевых.
Некоего гражданина сняли с севастопольского поезда связанным на станции
Белгород. Гражданин этот вздумал развлечь едущих с ним пассажиров карточными
фокусами.
В Ярославле, как раз в обеденную пору, в ресторан явился гражданин с
примусом в руках, который он только что взял из починки. Двое швейцаров,
лишь только увидели его, бросили свои посты в раздевалке и бежали, а за ними
бежали из ресторана все посетители и служащие. При этом у кассирши
непонятным образом пропала вся выручка.
Было еще многое, всего не вспомнишь. Было большое брожение умов.
Еще и еще раз нужно отдать справедливость следствию. Все было сделано
не только для того, чтобы поймать преступников, но и для того, чтобы
объяснить все то, что они натворили. И все это было объяснено, и объяснения
эти нельзя не признать и толковыми и неопровержимыми.
Представители следствия и опытные психиатры установили, что члены
преступной шайки или, по крайней мере, один из них (преимущественно
подозрение в этом падало на Коровьева) являлись невиданной силы
гипнотизерами, могущими показывать себя не в том месте, где они на самом
деле находились, а на позициях мнимых, смещенных. Помимо этого, они свободно
внушали столкнувшимся с ними, что некие вещи или люди находятся там, где на
самом деле их не было, и наоборот, удаляли из поля зрения те вещи или людей,
которые действительно в этом поле зрения имелись.
В свете таких объяснений решительно все понятно, и даже наиболее
волновавшая граждан, ничем, казалось бы, не объяснимая неуязвимость кота,
обстрелянного в квартире N 50, при попытках взять его под стражу.
Никакого кота на люстре, натурально, не было, никто и не думал
отстреливаться, стреляли по пустому месту, в то время как Коровьев,
внушивший, что кот безобразничает на люстре, мог свободно находиться за
спиной стрелявших, кривляясь и наслаждаясь своею громадной, но преступно
использованной способностью внушать. Он же, конечно, и поджег квартиру,
разлив бензин.
Ни в какую Ялту, конечно, Степа Лиходеев не улетал (это не под силу
даже Коровьеву) и телеграмм оттуда не посылал. После того, как он упал в
обморок в ювелиршиной квартире, испуганный фокусом Коровьева, показавшего
ему кота с маринованным грибом на вилке, он пролежал в ней до тех пор, пока
Коровьев, издеваясь над ним, не напялил на него войлочную шляпу и не
отправил его на московский аэродром, внушив предварительно встречавшим Степу
представителям угрозыска, что Степа вылезет из аэроплана, прилетевшего из
Севастополя.
Правда, угрозыск Ялты утверждал, что он принимал босого Степу и
телеграммы насчет Степы в Москву слал, но ни одной копии этих телеграмм в
делах никак не обнаружилось, из чего был сделан печальный, но совершенно
несокрушимый вывод, что гипнотизерская банда обладает способностью
гипнотизировать на громадном расстоянии, и притом не только отдельных лиц,
но и целые группы их. При этих условиях преступники могли свести с ума людей
с самой стойкой психической организацией.
Что там говорить о таких пустяках, как колода карт в чужом кармане в
партере, или исчезнувшие дамские платья, или мяукающий берет и прочее в этом
же роде! Такие штуки может отколоть любой профессионал-гипнотизер средней
силы, в том числе и нехитрый фокус с оторванием головы у конферансье.
Говорящий кот -- тоже сущий вздор. Для того, чтобы предъявить людям такого
кота, достаточно владеть первыми основами чревовещания, а вряд ли кто-нибудь
усомнится в том, что искусство Коровьева шло значительно дальше этих основ.
Да, дело тут вовсе не в колодах, фальшивых письмах в портфеле Никанора
Ивановича. Это все пустяки. Это он, Коровьев, погнал под трамвай Берлиоза на
верную смерть. Это он свел с ума бедного поэта Ивана Бездомного, он
заставлял его грезить и видеть в мучительных снах древний Ершалаим и
сожженную солнцем безводную Лысую Гору с тремя повешенными на столбах. Это
он и его шайка заставили исчезнуть из Москвы Маргариту Николаевну и ее
домработницу Наташу. Кстати: этим делом следствие занималось особенно
внимательно. Требовалось выяснить, были ли похищены эти женщины шайкой убийц
и поджигателей или же бежали вместе с преступной компанией добровольно?
Основываясь на нелепых и путаных показаниях Николая Ивановича и приняв во
внимание странную и безумную записку Маргариты Николаевны, оставленную мужу,
записку, в которой она пишет, что уходит в ведьмы, учтя то обстоятельство,
что Наташа исчезла, оставив все свои носильные вещи на месте, -- следствие
пришло к заключению, что и хозяйка и ее домработница были загипнотизированы,
подобно многим другим, и в таком виде похищены бандой. Возникла и, вероятно,
совершенно правильная мысль, что преступников привлекла красота обеих
женщин.
Но вот что осталось совершенно неясным для следствия -- это побуждение,
заставившее шайку похитить душевнобольного, именующего себя мастером, из
психиатрической клиники. Этого установить не удалось, как не удалось добыть
и фамилию похищенного больного. Так и сгинул он навсегда под мертвой
кличкой: "Номер сто восемнадцатый из первого корпуса".
Итак, почти все объяснилось, и кончилось следствие, как вообще все
кончается.
Прошло несколько лет, и граждане стали забывать и Воланда, и Коровьева,
и прочих. Произошли многие изменения в жизни тех, кто пострадал от Воланда и
его присных, и как бы ни были мелки и незначительны эти изменения, все же
следует их отметить.
Жорж, например, Бенгальский, проведя в лечебнице четыре месяца,
поправился и вышел, но службу в Варьете вынужден был покинуть, и в самое
горячее время, когда публика валом шла за билетами, -- память о черной магии
и ее разоблачениях оказалась очень живуча. Бросил Бенгальский Варьете, ибо
понимал, что представать ежевечерне перед двумя тысячами человек, быть
неизбежно узнаваемым и бесконечно подвергаться глумливым вопросам о том, как
ему лучше: с головой или без головы? -- слишком мучительно.
Да, кроме того, утратил конферансье значительную дозу своей веселости,
которая столь необходима при его профессии. Осталась у него неприятная,
тягостная привычка каждую весну в полнолуние впадать в тревожное состояние,
внезапно хвататься за шею, испуганно оглядываться и плакать. Припадки эти
проходили, но все же при наличности их прежним делом нельзя было заниматься,
и конферансье ушел на покой и начал жить на свои сбережения, которых, по его
скромному подсчету, должно было хватить ему на пятнадцать лет.
Он ушел и никогда больше не встречался с Варенухой, приобревшим
всеобщую популярность и любовь за свою невероятную, даже среди театральных
администраторов, отзывчивость и вежливость. Контрамарочники, например, его
иначе не называли, как отец-благодетель. В какое бы время кто бы ни позвонил
в Варьете, всегда слышался в трубке мягкий, но грустный голос: "Я вас
слушаю", -- а на просьбу позвать к телефону Варенуху, тот же голос поспешно
отвечал: "Я к вашим услугам". Но зато и страдал же Иван Савельевич от своей
вежливости!
Степе Лиходееву больше не приходится разговаривать по телефону в
Варьете. Немедленно после выхода из клиники, в которой Степа провел восемь
дней, его перебросили в Ростов, где он получил назначение на должность
заведующего большим гастрономическим магазином. Ходят слухи, что он
совершенно перестал пить портвейн и пьет только водку, настоянную на
смородиновых почках, отчего очень поздоровел. Говорят, что стал молчалив и
сторонится женщин.
Удаление Степана Богдановича из Варьете не доставило Римскому той
радости, о которой он так жадно мечтал в продолжение нескольких лет. После
клиники и Кисловодска старенький-престаренький, с трясущейся головой,
финдиректор подал заявление об уходе из Варьете. Интересно, что это
заявление привезла в Варьете супруга Римского. Сам Григорий Данилович не
нашел в себе силы даже днем побывать в том здании, где видел он залитое
луной треснувшее стекло в окне и длинную руку, пробирающуюся к нижней
задвижке.
Уволившись из Варьете, финдиректор поступил в театр детских кукол в
Замоскворечье. В этом театре ему уже не пришлось сталкиваться по делам
акустики с почтеннейшим Аркадием Аполлоновичем Семплеяровым. Того в два
счета перебросили в Брянск и назначили заведующим грибнозаготовочным
пунктом. Едят теперь Москвичи соленые рыжики и маринованные белые и не
нахвалятся ими и до чрезвычайности радуются этой переброске. Дело прошлое, и
можно сказать, что не клеились у Аркадия Аполлоновича дела с акустикой, и
сколько ни старался он улучшить ее, она какая была, такая и осталась.
К числу лиц, порвавших с театром, помимо Аркадия Аполлоновича, надлежит
отнести и Никанора Ивановича Босого, хоть тот и не был ничем связан с
театрами, кроме любви к даровым билетам. Никанор Иванович не только не ходит
ни в какой театр ни за деньги, ни даром, но даже меняется в лице при всяком
театральном разговоре. В не меньшей, а в большей степени возненавидел он,
помимо театра, поэта Пушкина и талантливого артиста Савву Потаповича
Куролесова. Того -- до такой степени, что в прошлом году, увидев в газете
окаймленное черным объявление в том, что Савву Потаповича в самый расцвет
его карьеры хватил удар, -- Никанор Иванович побагровел до того, что сам
чуть не отправился вслед за Саввой Потаповичем, и взревел: "Так ему и надо!"
Более того, в тот же вечер Никанор Иванович, на которого смерть популярного
артиста навеяла массу тягостных воспоминаний, один, в компании только с
полной луной, освещающей Садовую, напился до ужаса. И с каждой рюмкой
удлинялась перед ним проклятая цепь ненавистных фигур, и были в этой цепи и
Дунчиль Сергей Герардович, и красотка Ида Геркуларовна, и тот рыжий владелец
бойцовых гусей, и откровенный Канавкин Николай.
Ну, а с теми-то что же случилось? Помилуйте! Ровно ничего с ними не
случилось, да и случиться не может, ибо никогда в действительности не было
их, как не было и симпатичного артиста-конферансье, и самого театра, и
старой сквалыги пороховниковой тетки, гноящей валюту в погребе, и уж,
конечно, золотых труб не было и наглых поваров. Все это только снилось
Никанору Ивановичу под влиянием поганца Коровьева. Единственный живой,
влетевший в этот сон, именно и был Савва Потапович -- артист, и ввязался он
в это только потому, что врезался в память Никанору Ивановичу благодаря
своим частым выступлениям по радио. Он был, а остальных не было.
Так, может быть, не было и Алоизия Могарыча? О, нет! Этот не только
был, но и сейчас существует, и именно в той должности, от которой отказался
Римский, то есть в должности финдиректора Варьете.
Опомнившись, примерно через сутки после визита к Воланду, в поезде,
где-то под Вяткой, Алоизий убедился в том, что, уехав в помрачении ума
зачем-то из Москвы, он забыл надеть брюки, но зато непонятно для чего украл
совсем ненужную ему домовую книгу застройщика. Уплатив колоссальные деньги
проводнику, Алоизий приобрел у него старую и засаленную пару штанов и из
Вятки повернул обратно. Но домика застройщика он, увы, уже не нашел. Ветхое
барахло начисто слизнуло огнем. Но Алоизий был человеком чрезвычайно
предприимчивым, через две недели он уже жил в прекрасной комнате в
Брюсовском переулке, а через несколько месяцев уже сидел в кабинете
Римского. И как раньше Римский страдал из-за Степы, так теперь Варенуха
мучился из-за Алоизия. Мечтает теперь Иван Савельевич только об одном, чтобы
этого Алоизия убрали из Варьете куда-нибудь с глаз долой, потому что, как
шепчет иногда Варенуха в интимной компании, "Такой сволочи, как этот
Алоизий, он будто бы никогда не встречал в жизни и что будто бы от этого
Алоизия он ждет всего, чего угодно".
Впрочем, может быть, администратор и пристрастен. Никаких темных дел за
Алоизием не замечено, как и вообще никаких дел, если не считать, конечно,
назначения на место буфетчика Сокова какого-то другого. Андрей же Фокич умер
от рака печени в клинике Первого МГУ месяцев через девять после появления
Воланда в Москве...
Да, прошло несколько лет, и затянулись правдиво описанные в этой книге
происшествия и угасли в памяти. Но не у всех, но не у всех.
Каждый год, лишь только наступает весеннее праздничное полнолуние, под
вечер появляется под липами на Патриарших прудах человек лет тридцати или
тридцати с лишним. Рыжеватый, зеленоглазый, скромно одетый человек. Это --
сотрудник института истории и философии, профессор Иван Николаевич Понырев.
Придя под липы, он всегда садится на ту самую скамейку, на которой
сидел в тот вечер, когда давно позабытый всеми Берлиоз в последний раз в
своей жизни видел разваливающуюся на куски луну.
Теперь она, цельная, в начале вечера белая, а затем золотая, с темным
коньком-драконом, плывет над бывшим поэтом, Иваном Николаевичем, и в то же
время стоит на одном месте в своей высоте.
Ивану Николаевичу все известно, он все знает и понимает. Он знает, что
в молодости он стал жертвой преступных гипнотизеров, лечился после этого и
вылечился. Но знает он также, что кое с чем он совладать не может. Не может
он совладать с этим весенним полнолунием. Лишь только оно начинает
приближаться, лишь только начинает разрастаться и наливаться золотом
светило, которое когда-то висело выше двух пятисвечий, становится Иван
Николаевич беспокоен, нервничает, теряет аппетит и сон, дожидается, пока
созреет луна. И когда наступает полнолуние, ничто не удержит Ивана
Николаевича дома. Под вечер он выходит и идет на Патриаршие пруды.
Сидя на скамейке, Иван Николаевич уже откровенно разговаривает сам с
собой, курит, щурится то на луну, то на хорошо памятный ему турникет.
Час или два проводит так Иван Николаевич. Затем снимается с места и
всегда по одному и тому же маршруту, через Спиридоновку, с пустыми и
незрячими глазами идет в Арбатские переулки.
Он проходит мимо нефтелавки, поворачивает там, где висит покосившийся
старый газовый фонарь, и подкрадывается к решетке, за которой он видит
пышный, но еще не одетый сад, а в нем -- окрашенный луною с того боку, где
выступает фонарь с трехстворчатым окном, и темный с другого -- готический
особняк.
Профессор не знает, что влечет его к решетке и кто живет в этом
особняке, но знает, что бороться ему с собою в полнолуние не приходится.
Кроме того, он знает, что в саду за решеткой он неизбежно увидит одно и то
же.
Он увидит сидящего на скамеечке пожилого и солидного человека с
бородкой, в пенсне и с чуть-чуть поросячьими чертами лица. Иван Николаевич
всегда застает этого обитателя особняка в одной и той же мечтательной позе,
со взором, обращенным к луне. Ивану Николаевичу известно, что, полюбовавшись
луной, сидящий непременно переведет глаза на окна фонаря и упрется в них,
как бы ожидая, что сейчас они распахнутся и появится на подоконнике что-то
необыкновенное.
Все дальнейшее Иван Николаевич знает наизусть. Тут надо непременно
поглубже схорониться за решеткой, ибо вот сейчас сидящий начнет беспокойно
вертеть головой, блуждающими глазами ловить что-то в воздухе, непременно
восторженно улыбаться, а затем он вдруг всплеснет руками в какой-то
сладостной тоске, а затем уж и просто и довольно громко будет бормотать:
-- Венера! Венера!.. Эх я, дурак!..
-- Боги, боги! -- начнет шептать Иван Николаевич, прячась за решеткой и
не сводя разгорающихся глаз с таинственного неизвестного, -- вот еще одна
жертва луны... Да, это еще одна жертва, вроде меня.
А сидящий будет продолжать свои речи:
-- Эх я, дурак! Зачем, зачем я не улетел с нею? Чего я испугался,
старый осел! Бумажку выправил! Эх, терпи теперь, старый кретин!
Так будет продолжаться до тех пор, пока не стукнет в темной части
особняка окно, не появится в нем что-то беловатое и не раздастся неприятный
женский голос:
-- Николай Иванович, где вы? Что это за фантазии? Малярию хотите
подцепить? Идите чай пить!
Тут, конечно, сидящий очнется и ответит голосом лживым:
-- Воздухом, воздухом хотел подышать, душенька моя! Воздух уж очень
хорош!
И тут он поднимется со скамейки, украдкой погрозит кулаком
закрывающемуся внизу окну и поплетется в дом.
-- Лжет он, лжет! О, боги, как он лжет! -- бормочет, уходя от решетки,
Иван Николаевич, -- вовсе не воздух влечет его в сад, он что-то видит в это
весеннее полнолуние на луне и в саду, в высоте. Ах, дорого бы я дал, чтобы
проникнуть в его тайну, чтобы знать, какую такую Венеру он утратил и теперь
бесплодно шарит руками в воздухе, ловит ее?
И возвращается домой профессор уже совсем больной. Его жена
притворяется, что не замечает его состояния, и торопит его ложиться спать.
Но сама она не ложится и сидит у лампы с книгой, смотрит горькими глазами на
спящего. Она знает, что на рассвете Иван Николаевич проснется с мучительным
криком, начнет плакать и метаться. Поэтому и лежит перед нею на скатерти под
лампой заранее приготовленный шприц в спирту и ампула с жидкостью густого
чайного цвета.
Бедная женщина, связанная с тяжко больным, теперь свободна и без
опасений может заснуть. Иван Николаевич теперь будет спать до утра со
счастливым лицом и видеть неизвестные ей, но какие-то возвышенные и
счастливые сны.
Будит ученого и доводит его до жалкого крика в ночь полнолуния одно и
то же. Он видит неестественного безносого палача, который, подпрыгнув и
как-то ухнув голосом, колет копьем в сердце привязанного к столбу и
потерявшего разум Гестаса. Но не столько страшен палач, сколько
неестественное освещение во сне, происходящее от какой-то тучи, которая
кипит и наваливается на землю, как это бывает только во время мировых
катастроф.
После укола все меняется перед спящим. От постели к окну протягивается
широкая лунная дорога, и на эту дорогу поднимается человек в белом плаще с
кровавым подбоем и начинает идти к луне. Рядом с ним идет какой-то молодой
человек в разорванном хитоне и с обезображенным лицом. Идущие о чем-то
разговаривают с жаром, спорят, хотят о чем-то договориться.
-- Боги, боги, -- говорит, обращая надменное лицо к своему спутнику,
тот человек в плаще, -- какая пошлая казнь! Но ты мне, пожалуйста, скажи, --
тут лицо из надменного превращается в умоляющее, -- ведь ее не было! Молю
тебя, скажи, не было?
-- Ну, конечно не было, -- отвечает хриплым голосом спутник, -- тебе
это померещилось.
-- И ты можешь поклясться в этом? -- заискивающе просит человек в
плаще.
-- Клянусь, -- отвечает спутник, и глаза его почему-то улыбаются.
-- Больше мне ничего не нужно! -- сорванным голосом вскрикивает человек
в плаще и поднимается все выше к луне, увлекая своего спутника. За ними идет
спокойный и величественный гигантский остроухий пес.
Тогда лунный путь вскипает, из него начинает хлестать лунная река и
разливается во все стороны. Луна властвует и играет, луна танцует и шалит.
Тогда в потоке складывается непомерной красоты женщина и выводит к Ивану за
руку пугливо озирающегося обросшего бородой человека. Иван Николаевич сразу
узнает его. Это -- номер сто восемнадцатый, его ночной гость. Иван
Николаевич во сне протягивает к нему руки и жадно спрашивает:
-- Так, стало быть, этим и кончилось?
-- Этим и кончилось, мой ученик, -- отвечает номер сто восемнадцатый, а
женщина подходит к Ивану и говорит:
-- Конечно, этим. Все кончилось и все кончается... И я вас поцелую в
лоб, и все у вас будет так, как надо.
Она наклоняется к Ивану и целует его в лоб, и Иван тянется к ней и
всматривается в ее глаза, но она отступает, отступает и уходит вместе со
своим спутником к луне.
Тогда луна начинает неистовствовать, она обрушивает потоки света прямо
на Ивана, она разбрызгивает свет во все стороны, в комнате начинается лунное
наводнение, свет качается, поднимается выше, затопляет постель. Вот тогда и
спит Иван Николаевич со счастливым лицом.
Наутро он просыпается молчаливым, но совершенно спокойным и здоровым.
Его исколотая память затихает, и до следующего полнолуния профессора не
потревожит никто. Ни безносый убийца Гестаса, ни жестокий пятый прокуратор
Иудеи всадник Понтийский Пилат.



Страниц: Страница 24 из 24 << < 20 21 22 23 24

Скачать Булгаков М.А. – Мастер и Маргарита (.doc)


Просмотров: 21265 | Печать
Самое популярное
Delphi-Help - уроки Delphi, компоненты Delphi, книги Delphi, исходники Delphi, процедуры и функции Delphi и Pascal

  • Рейтинг@Mail.ru